Чтение онлайн

— Мира, — сказала я. — Принеси чистый платок. И коробку. Плотную. Без дыр.

Она моргнула.

— Зачем?

— Потому что, кажется, в этом доме даже скорбят с примесью.

Я осторожно завернула цветок в кусок ткани и посмотрела на дверь, за которой исчезла Селеста.

Женщина в трауре узнала во мне не жену.

Она сразу увидела помеху.

А значит, я была уже не просто новой фигурой в чужом браке.

Я стала тем, что ломает чужое ожидание слишком рано, чтобы меня оставили в покое.

Я не люблю, когда мне подсовывают красивую мерзость. Она всегда рассчитана на то, что человек сначала оценит форму, а только потом поймет, чем именно его пытаются взять за горло. Цветы Селесты были как раз из этой породы. Белые, дорогие, пахнущие невинностью для тех, кто не привык принюхиваться глубже.

Мира принесла коробку, платок и ножницы для вышивки. Я заперла дверь смежной комнаты, где спал Рейнар, и разложила все на маленьком столике у окна. Свет был паршивый, серый, но мне хватало. В хорошей диагностике половина дела — не приборы, а злость и внимательность.

— Что вы ищете? — шепотом спросила Мира.

— Подтверждение того, что в этом доме даже скорбь подают с добавками.

Я снова взяла цветок, на этот раз осторожнее. Белые лепестки были плотными, почти восковыми, с чуть липким налетом у основания. Не естественным. Слишком гладким. Я провела ногтем по внутренней стороне одного лепестка. Остался едва заметный мутный след.

— Вот так, — пробормотала я. — Уже интереснее.

— Это яд?

— Пока нет. Пока это повод никому здесь не верить, даже если тебе улыбаются слишком красиво.

Я поднесла лепесток ближе к свету. У самого основания была тонкая прозрачная пленка, словно цветок слегка опрыскали чем-то маслянистым. Не много. Ровно столько, чтобы запах не менялся резко и чтобы кожа, случайно коснувшаяся сока, потом долго не понимала, почему у человека в голове будто стало мягче, а в теле — слабее.

— Принеси воды. Не для него. Для меня. И кусок белой ткани, если найдешь.

Мира унеслась, а я взяла второй цветок из корзины. Потом третий. На двух был тот же след. На одном — нет. Значит, не случайность. Не особенность сорта. Работали выборочно и руками.

Когда Мира вернулась, я разрезала один бутон вдоль. Внутри, у стебля, под внешней оболочкой, пряталась темная густая капля, слишком вязкая для сока. Я понюхала и едва не выругалась вслух.

Горечь. Сладость. Та же проклятая сладость, которую я уже чуяла в настое, в разбитом пузырьке и на шприце. Только здесь она была слабее, тоньше, рассчитанной не на быстрое отключение, а на медленное соприкосновение. Если человек долго держит цветы рядом, вдыхает, трет пальцами, потом касается лица или губ — мизерная доза все равно попадает куда надо.

— Ну конечно, — сказала я. — Ну конечно. Зачем колоть и подмешивать, если можно просто украсить комнату.

Мира побледнела так, что веснушки у нее на носу стали темнее.

— Она хотела отравить вас?

— Нас. Или только меня. Или проверить, насколько быстро у меня работает голова. Вариантов много, а добрых среди них почему-то ни одного.

Я расправила белую ткань, капнула на нее немного жидкости из стебля и подождала. Через несколько секунд на волокнах проступило светло-желтое пятно с сероватым ореолом по краям. Реакция грубая, примитивная, но для меня достаточная: смесь на масляной основе, вероятно с тем же седативным компонентом, который уже использовали на Рейнаре, только в другой концентрации.

— Эту корзину кто принес? — спросила я.

— Леди Селеста сама, госпожа.

— А до того она была в чьих руках?

— Не знаю… наверное, у ее горничной. Или в оранжерее.

— Значит, надо будет узнать.

Я завернула разрезанный цветок в ткань, убрала в коробку и только тогда позволила себе выдохнуть.

Мне впервые по-настоящему захотелось убивать.

Не метафорически. Не красивыми словами. Не холодной местью через разоблачение. А грубо, просто и руками — тех, кто настолько привык распоряжаться чужим телом, что уже даже цветы использует как продолжение шприца.

Дверь в спальню тихо скрипнула.

Я обернулась.

Рейнар стоял в проеме, держась рукой за косяк. Босой, бледный, злой и явно совершенно не готовый к тому, что я увижу его на ногах так рано после укола.

— Вы с ума сошли? — спросила я.

— Нет. Просто проснулся и обнаружил, что моя жена режет цветы с лицом человека, который уже выбрал место для братской могилы.

— Возвращайтесь в постель.

— Сначала скажите, что нашли.

— Сначала вы сядете, пока не рухнули носом в пол и не испортили мне драматический момент.

Он сделал еще шаг. Потом еще. Я уже видела, как дрожат мышцы в бедре, как он распределяет вес осторожнее обычного. Но дошел до кресла сам и опустился в него без моей помощи. Это не означало, что ему стало хорошо. Это означало другое: после суток без их схемы он уже начинал возвращать себе тело быстрее, чем было положено их планом.

Я поставила коробку на стол между нами.

— Цветы Селесты обработаны.

Он посмотрел на корзину, потом на меня.

— Чем?

— Пока не назову точный состав, но принцип тот же, что и у вашей любимой семейной заботы: мягкое седативное воздействие через контакт и запах, в небольшой дозе. Не чтобы уронить человека сразу. Чтобы сделать его чуть менее резким, чуть более мягким, чуть менее способным быстро соображать. Красивый способ вежливо подправить чужую голову.

В его лице не дрогнуло ничего. И именно это было хуже любой вспышки.

— Вы уверены?

— Настолько, что уже представляю, как хорошо горят такие корзины.

Он опустил взгляд на белые бутоны. Несколько секунд просто молчал. Потом спросил:

— Значит, она тоже.

— Это вопрос или вы только что сами ответили себе на что-то неприятное?

— Я давно знал, что Селеста осталась в доме не ради памяти об Элизе. Но до сих пор не мог понять, где заканчивается ее расчет и начинается чужой приказ.

— А теперь?

— Теперь вижу, что вопрос был лишним.

Я внимательно посмотрела на него.

— Вы ведь подозревали ее раньше.

— Подозревал всех, — сказал он устало. — Это не одно и то же.

— Нет. Одно и то же — это когда человек начинает считать подозрение образом жизни и забывает, что некоторые люди все-таки приходят не добивать.

Он поднял глаза.

— Вы снова про себя?

— Я снова про то, что мне начинает надоедать быть единственным человеком в этой комнате, который не пытается сделать вам удобно через химическую коррекцию.