Чтение онлайн

— То есть она не уезжает. Она переставляет фигуры.

Мира моргнула, не поняв, но кивнула.

— Еще Тальвер просил передать, что старшая сиделка Авена сегодня ночью не придет. Ее внезапно отправили к больной племяннице в город.

Я рассмеялась тихо.

— Как трогательно вовремя у людей начинают болеть родственники, когда им лучше не задавать лишних вопросов.

— Это плохо?

— Это полезно. Если фигура исчезает слишком быстро, значит, ее уже боятся потерять на допросе.

Мира перевела взгляд на тетради под тканью.

— Это записи покойной леди?

— Да.

— Она тоже…

— Да, — сказала я, не давая ей договорить. — Она тоже видела, что здесь происходит. И тоже пыталась что-то сделать.

Мира побледнела.

— А потом умерла.

— А потом умерла.

Мы помолчали.

Потом она тихо спросила:

— И вы не боитесь, что с вами будет так же?

Я посмотрела на нее. На тонкие пальцы, сцепленные до боли. На лицо, которое слишком рано научилось жить между приказом и страхом. И ответила честно:

— Боюсь.

Она явно не ожидала.

— Тогда почему…

— Потому что страх — это полезное чувство только до того момента, пока он не начинает работать на тех же людей, что и их лекарства.

Мира долго молчала, а потом очень медленно кивнула.

— Что мне делать?

— Пока — смотреть и запоминать. Кто куда ходит. Кто носит записки. Кто вдруг начинает избегать восточного крыла. И особенно — кто завтра попытается быть слишком ласковым.

— Ласковым?

— Да. После неудачных попыток надавить такие люди часто переходят на мягкость. Это почти всегда значит, что они готовят новый заход.

Она снова кивнула и уже собралась уйти, когда я остановила ее:

— Мира.

— Да, госпожа?

— Если со мной что-то случится, эти тетради нельзя отдавать никому из дома. Никому. Даже если тебе скажут, что это ради блага милорда.

Она побледнела еще сильнее, но ответила твердо:

— Я поняла.

Когда дверь закрылась, я вернулась к столу и открыла последние страницы второй тетради. Там было уже не наблюдение, а прощание, которое Элиза не называла прощанием.

«Если я ошибаюсь, пусть меня посчитают дурой. Это лучше, чем если я права и ничего не сделаю. Хуже всего не умереть в доме, где тебе желают смерти. Хуже — понять это слишком поздно и продолжать сидеть красиво».

Я закрыла тетрадь медленно.

Вот и вся история первой женщины, которая тоже пыталась его спасти.

Не нежная мученица. Не идеальная леди. Просто умная жена, слишком рано понявшая, что болезнь мужа кому-то выгоднее его жизни.

И в этом было что-то почти невыносимо честное.

Я убрала тетради обратно в чехол и подошла к кровати.

Рейнар все еще спал. На лбу лежала тень усталости, губы были плотно сжаты даже во сне, будто тело уже не умело отдыхать без внутренней готовности к удару. Я смотрела на него и вдруг ясно поняла еще одну неприятную вещь.

Если Элиза не успела его вытащить, это не только потому, что они действовали быстро.

Это еще и потому, что он тогда, вероятно, не позволил бы никому подойти слишком близко к правде. Не из глупости. Из мужской привычки долго считать собственную слабость временным недоразумением, а не чьим-то ремеслом.

Я коснулась кончиками пальцев его запястья. Пульс уже успокоился. Хорошо.

— Вам, Рейнар, — сказала я почти шепотом, — удивительно везет на женщин с дурным характером и плохим отношением к красивой лжи.

Он, конечно, не ответил.

Но мне почему-то стало спокойнее.

Не потому, что я нашла решение. До него было еще далеко.

Просто теперь я знала точно: до меня здесь уже была женщина, которая видела ту же мерзость и не захотела сидеть красиво.

А значит, я не схожу с ума. Я просто продолжаю ее работу.

И, возможно, именно это в этом доме окажется самым опасным.

Утро началось с дождя.

Не с красивого, книжного — того, под который удобно думать о судьбе и окнах в серебряных потеках. Нет. С тяжелого, злого, упрямого дождя, который колотил по камню так, будто сам дом кому-то задолжал и теперь расплачивался звуком. Восточное крыло от этого казалось еще теснее. Шторы набрали серого света, воздух отсырел, а в коридоре стояла та особая тишина после плохой ночи, когда все живы, но никто не уверен, что это надолго.

Я проснулась рано — не потому, что выспалась, а потому, что от злости вообще трудно спать глубоко в доме, где половина мебели, кажется, состоит из вежливого преступления. Сначала проверила Рейнара. Он спал неровно, но без дрожи и без той тяжелой медикаментозной пустоты, которая раньше, по словам Элизы, делала его по утрам почти неузнаваемым. Уже одно это стоило вчерашнего вечера.

Я только успела записать несколько наблюдений на отдельный лист — пульс ровнее, кожа теплее, реакция на пробуждение яснее, — как он открыл глаза и уставился на меня тем взглядом, которым мужчины обычно встречают либо врага, либо очень личную неприятность.

— Вы что делаете? — спросил он хрипло.

— Работаю.

— Надо было сказать проще: шпионите у кровати.

— Не льстите себе. Если бы я шпионила, вы бы об этом не узнали.

Он медленно сел. Сегодня это далось ему легче, и именно поэтому у меня испортилось настроение. Не из-за улучшения. Из-за того, что я уже заранее представляла, как быстро семья заметит эту разницу и начнет перестраивать давление.

— Вы выглядите так, будто кому-то уже мысленно вспороли живот, — сказал он.

— Пока только нескольким людям по очереди. Доброе утро.

— И вам, миледи-угроза.

Я подошла ближе и протянула ему воду.

— Пейте.

— Это приказ жены?

— Нет. Это усталость врача, который не хочет начинать утро с вашего обморока до завтрака.

Он выпил почти полчашки, не споря. Тоже плохой признак. Мужчины, которые быстро учатся слушаться в вопросах здоровья, обычно либо совсем сломаны, либо достаточно умны, чтобы понять: сопротивление уже не делает их сильнее. Я надеялась на второе.

— Сегодня вам лучше, — сказала я.

— Значит, к вечеру станет хуже. Чтобы все были довольны симметрией.

— Не обязательно.

— Вы сами в это верите?

Я смотрела на него несколько секунд.

— Нет. Но я верю, что сегодня они будут осторожнее. После вчерашнего им уже нельзя бить грубо. Значит, начнут действовать тоньше.

Он поставил чашку на столик.

— Селеста.

— Да.

— И Орин.

— Да.

— И, вероятно, тетка.

— Да.

— Вы произносите это так, будто уже составили список на казнь.