Чтение онлайн

Ниже, в тонкой неофициальной книжке, в тот же день было написано другое: «На фоне отказа от вечернего состава допустимо усиление ответной симптоматики. Ночной укол подготовлен заранее. При необходимости использовать немедленно, чтобы исключить опасные выводы со стороны жены».

Я перечитала строку дважды. Потом подняла глаза.

Рейнар уже увидел.

По его лицу ничего нельзя было прочесть сразу. Вообще ничего. Иногда такие лица страшнее крика.

— Значит, — сказал он очень спокойно, — в ту ночь они были готовы.

— Да.

— И если приступ начался сам, они его усилили. А если не начался — были готовы организовать.

— Да.

Он забрал у меня журнал и долго смотрел в одну точку. Не на буквы. Сквозь них.

Тальвер у стола сделал вид, что ничего не слышит. Но спина у него стала слишком прямой. Значит, слышал всё.

— Покажите, — сказал Рейнар.

Я протянула ему и вторую тетрадь Элизы, где была запись про ту самую ночь. Он читал молча. Потом закрыл обе книги и положил ладони поверх обложек так, словно только физическим усилием удерживал себя от того, чтобы не разнести половину архива к черту.

— Я сказал ей, чтобы она не лезла в мое лечение, — произнес он наконец. — После этой ночи. Я сам дал им это оружие.

— Нет, — сказала я резко. — Не начинайте. Вы дали им доверие раньше. Но оружие они выточили сами.

— Это удобно говорить человеку со стороны.

— Я не со стороны. Я уже по уши внутри вашего семейного помойного ведра. И именно поэтому говорю прямо: не смейте сейчас делать из себя главную причину того, что рядом с вами работали хорошо организованные твари.

Тальвер опустил голову. Но уже не из усталости. Из стыда.

Я заметила это мгновенно.

— Вы что-то знали, — сказала я, не поворачиваясь к нему полностью.

Молчание.

— Господин Тальвер.

Он медленно поднял взгляд.

— Я не знал всего, миледи.

— Не люблю частичные исповеди. Обычно это просто трусость в аккуратной упаковке.

Он судорожно провел ладонью по жилету.

— Я знал, что после смерти леди Элизы распоряжения в доме стали идти мимо обычного порядка. Что мастер Орин получил доступ к поставкам без прежних проверок. Что часть счетов подписывали в обход финансового журнала. И что леди Марвен просила не тревожить милорда «семейными мелочами», когда ему становилось хуже.

— И вы молчали.

— Да.

— Почему?

Он на секунду зажмурился.

— Потому что когда человек служит дому шестнадцать лет, он начинает путать верность с привычкой не видеть то, что трудно выдержать.

Хорошая фраза. Почти достойная прощения. Но только почти.

— А теперь? — спросила я.

— А теперь вижу, что молчание уже стало соучастием.

Вот это было уже лучше.

Рейнар не смотрел на него. Все еще на журналы.

— Кто еще? — спросил он.

— Авена, — тихо сказал Тальвер. — Старшая сиделка. Она слишком часто получала личные указания от Орина и слишком быстро исчезла сегодня утром, чтобы это было случайностью. И…

Он замолчал.

— И? — повторила я.

— После смерти леди Элизы леди Селеста получила доступ к ее покоям раньше, чем завершили опись вещей.

Я медленно обернулась к нему.

— По чьему приказу?

— Формально — по праву семьи. Фактически — с одобрения леди Марвен.

Рейнар поднял голову.

Вот теперь в его взгляде уже было не просто ледяное понимание. Там появилось то, что мужчины его породы, кажется, ненавидят в себе больше всего: позднее осознание того, насколько глубоко их водили за нос в собственном доме.

— Что она взяла? — спросил он.

— Не знаю, милорд. Опись была сокращена. Несколько личных шкатулок записали как «частные вещи, переданные родственнице».

Я усмехнулась без радости.

— Какое прелестное выражение. «Переданные родственнице». В домах вроде этого им можно назвать и наследство, и письма, и улики.

Я снова повернулась к столу и начала перебирать бумаги быстрее. Теперь картина менялась. Селеста не просто жила в трауре рядом. Она вошла в личное пространство мертвой Элизы первой. Значит, у нее могли быть письма, ключи, записи, украшения со скрытыми отделениями — всё, что могло подтвердить или добить версию смерти.

И именно в этот момент я поняла, что дело уже не только в лечении Рейнара. Дом годами кормился не просто его слабостью. Каждый вокруг отрезал себе удобный кусок: Марвен — власть, Орин — контроль над телом, Селеста — доступ к будущему через место покойной жены, Тальвер — тихое выживание внутри системы, слуги — привычку молчать ради жалованья.

Все они, так или иначе, кормились его слабостью.

Меня от этой мысли затошнило не физически, а глубже — тем сухим, яростным отвращением, которое приходит, когда понимаешь: человек для окружающих давно перестал быть человеком и превратился в источник удобства.

— Хватит, — сказал вдруг Рейнар.

Я посмотрела на него.

Он встал сам. Медленно. Но твердо. И это движение уже не было про здоровье. Оно было про злость.

— Что именно? — спросила я.

— Архив на сегодня. Я услышал достаточно.

— Недостаточно.

— Я сказал — хватит.

Тальвер отступил к двери, явно не желая оказываться между нами. Правильно. В такие минуты лучше не стоять рядом с людьми, которые уже слишком много поняли друг о друге и о себе.

— Нет, — сказала я. — Не хватит. Вы хотите уйти сейчас не потому, что узнали всё. А потому, что наконец увидели цену собственного удобного недоверия, и вам противно дышать в одной комнате с этими бумагами.

Он шагнул ко мне.

— Вы вообще умеете останавливаться?

— Когда вижу, что человек тонет в жалости к себе, — нет.

— Это не жалость.

— Тогда что?

— Ярость.

— Прекрасно. Используйте ее по делу.

Мы стояли слишком близко. Опять. В архивной пыли, под тяжелым взглядом портрета его отца, среди папок, где чужие дозировки и чьи-то тихие смерти лежали вперемешку с гербовыми бумагами. Самое неподходящее место для того, чтобы между двумя людьми вдруг стало слишком тесно не только из-за злости.

— Вы думаете, мне легко это слушать? — сказал он.

— Нет. И не хочу, чтобы было легко. Легко вам уже делали годами. Именно так, что вы почти перестали быть собой.

Он смотрел на меня так, будто сейчас либо схватит за плечи, либо поцелует, либо пошлет к черту так далеко, что даже в этом доме не найдут. Я ненавижу такие секунды. Они всегда не вовремя.

— Милорд… — осторожно подал голос Тальвер.

Я не обернулась.

— Говорите.

— Через полчаса ужин. Леди Марвен велела накрывать в малой столовой. И… она лично распорядилась, чтобы присутствовали только члены семьи и самые близкие дому люди.