Чтение онлайн

Гордость.

Именно ту, которая женщине в моей ситуации противопоказана, потому что за ней всегда слишком быстро идет что-то еще.

Марвен резко отодвинула стул.

— Этот вечер закончен.

— Нет, — сказала я. — Для вас он только начинается.

Она посмотрела на меня с такой ненавистью, что мне почти захотелось пожелать ей спокойной ночи просто из вежливого садизма. Но я промолчала. Иногда молчание тоже бывает оскорблением, если правильно его подать.

Селеста поднялась следом.

— Письма вы получите утром, — сказала она Рейнару. — Но если вы думаете, что в них найдете что-то, кроме чужого страха и отчаяния, вы ошибаетесь.

— Проверим, — ответил он.

Орин стоял последним.

— Вы оба делаете серьезную ошибку, — произнес он. — Болезни мстят тем, кто недооценивает их вовремя.

— Да, — сказала я. — Но вы сейчас говорите не о болезни.

Он посмотрел на меня так, будто в уме уже прикидывал, сколько доз понадобится, чтобы меня наконец перестало быть слишком много. Очень обнадеживающий взгляд. Значит, я попала точно туда, где у него начинается паника.

Они ушли. Один за другим. Даже Селеста не пыталась сохранить красивую траурную плавность — слишком быстро хотела исчезнуть с этого ужина.

Остались мы с Рейнаром и Тальвер, который, кажется, уже не понимал, надо ли ему собрать тарелки или сразу заказывать священника на утренний разбор дома.

— Тальвер, — сказал Рейнар, не садясь обратно. — Делайте, как было сказано.

— Да, милорд.

— И если хоть одна бумага исчезнет до утра, вы тоже ответите.

Управляющий побледнел, но кивнул твердо.

Когда он вышел, дверь закрылась мягко. Слишком мягко для того, что только что произошло.

Я медленно выдохнула и только тогда поняла, как сильно все это время держала плечи в напряжении. На столе остывало мясо, темнело вино, блестело серебро. Настоящий семейный уют. Просто немного с привкусом вскрытия.

Рейнар стоял, опираясь ладонью на край стола. На лице у него не было ни торжества, ни облегчения. Только тяжелая усталость и то странное внутреннее напряжение, которое иногда появляется после очень точного удара: ты попал, но понимаешь, что теперь тебя будут бить в ответ уже без масок.

— Сядьте, — сказала я.

— Сейчас.

— Нет. Сейчас же.

Он повернул ко мне голову.

— Вы невозможны даже после победы.

— Это не победа. Это просто момент, когда у паразитов впервые начали отнимать миску.

На секунду его губы дрогнули. Потом он все-таки сел. Я опустилась рядом.

— Вам хуже? — спросила тихо.

— Устал.

— Это не ответ.

— Голова гудит. Ноги тоже. Но я еще здесь, если вас интересует диагноз.

— Меня интересует, не собираетесь ли вы рухнуть до того, как мы вернемся наверх.

— Какая трогательная забота.

— Не привыкайте.

Несколько секунд мы сидели молча. Впервые за весь вечер — без зрителей, без их взглядов, без необходимости держать лицо острее, чем нож.

— Вы были правы, — сказал он неожиданно.

Я повернулась.

— С каким именно из моих многочисленных неудобных выводов?

— За ужином действительно стало видно, кто в этом доме слишком хорошо устроился на моей слабости.

Я чуть склонила голову.

— И кто именно?

— Все.

Вот это была, пожалуй, самая точная формулировка за весь день.

— Да, — ответила я. — Именно так.

Он опустил взгляд на мои руки, все еще лежащие на столе рядом с пустой папкой.

— Вы не боитесь, что после сегодняшнего они ударят уже не через меня?

Я понимала, о чем он. Через слуг. Через бумаги. Через слухи. Через меня саму.

— Боюсь, — сказала честно.

— И?

— И именно поэтому завтра утром начнем раньше них.

Он поднял на меня взгляд.

Темный. Усталый. Слишком внимательный.

— Вы правда никогда не даете себе просто выдохнуть?

— Иногда даю. Но не в доме, где ужин только что кончился признанием в том, что половина семьи жила за счет вашей слабости.

Он долго смотрел на меня. Потом вдруг протянул руку и коснулся моей ладони.

Не нежно. Не осторожно. Не как мужчина, который красиво благодарит спасительницу.

Просто накрыл мою руку своей — сухой, теплой, чуть дрожащей после напряжения.

Я замерла.

Потому что в этом движении не было романтики. И не было дружбы. В нем было другое — редкое, почти опасное признание: ты была рядом в тот момент, когда я не сломался окончательно.

Он понял это первым и, кажется, разозлился на себя за секунду до того, как я успела что-то сказать.

— Не смотрите так, — пробормотал он.

— Как?

— Будто сейчас скажете что-то умное.

— Обычно вас это раздражает.

— Сейчас тоже.

Я почти улыбнулась.

— Тогда уберите руку.

— Не хочу.

Вот это уже было хуже любого комплимента.

Гораздо хуже.

Потому что в этом доме все слишком долго строилось на принуждении, контроле и выгоде. А сейчас человек напротив не приказывал, не давил и не играл в долг. Он просто не хотел убирать руку.

Очень не вовремя.

Я медленно повернула ладонь и переплела пальцы с его пальцами всего на одну секунду — проверяя не чувство, а правду момента.

Он поднял на меня взгляд.

И в следующую секунду сам разрушил все последние удобные расстояния.

Наклонился ко мне и поцеловал.

Без красивой осторожности. Без долгой подготовки. Без той сладкой нежности, которую так любят в дешевых книгах и которую я сейчас, наверное, убила бы на месте за неуместность.

Он поцеловал меня так, будто благодарность была для него слишком унизительной формой признания.

Так, будто вместо «спасибо» у него в распоряжении были только злость, усталость, облегчение и мужская невозможность сказать самое важное вслух.

Это был плохой поцелуй для хороших людей.

Слишком резкий. Слишком честный. Слишком вовремя и совсем не к месту.

И именно поэтому я ответила.

Не мягко. Не покорно. Не как женщина, которой наконец-то досталось внимание опасного мужа. Я не девочка, у которой кружится голова от мужского рта после правильно поставленного взгляда.