Чтение онлайн

– Национал-социалистский идеал, - уточнил отец.

– Всякий идеал не просто деятельность сознания, - заметил Густав.
– Он вытекает из реальных фактов, которые накапливаются и требуют изменений существующего порядка.

Старый Зиг тяжело поднялся.

– Но кем определяется реальность? Богов делают ведь служители. Я повидал концлагерь...

– Ты?

– Да, мой мальчик. Как эксперт. Даже трудно все это объяснить.

– Понятно, - усмехнулся Густав.
– Там ананасами не кормят. Это враги нации, отец. Еще в законах Ману на заре цивилизации самое жестокое наказание было за критику властелина. Язык протыкали раскаленным гвоздем и бросали в яму со змеями.

– А теперь это называется "разумной утилизацией материала". Да, да! И заключенные все могут делать сами, пока их тоже не переработают. Один коллега пытался рассчитать цикличность...

– Да он просто шутил, - усмехнулся Густав.

– На основе психологической формулы: если другим хуже, значит, мне еще хорошо, - как бы не слыша его, говорил отец.
– Но, Густав, это же моя формула.

Я открыл ее как переходный синдром от здорового к больному мышлению...

– Ты сгущаешь краски, - проговорил Густав.

– Ведь наше сознание - только реакция мозга на полученную информацию. И мы не осознаем самой реакции, поэтому трудно угадать, к чему она приведет.

За тысячелетия были созданы основы культуры. Но если разрушить это... Знания, даже глубокие специальные знания - еще не культура!

– Чем же тогда определяется культура?
– спросил Густав.

– Мерой добра, которое творит человек.

– Но то, что для одних добро, для других может быть злом.

Старый Зиг вскинул голову, будто увидев непреодолимую преграду.

– Я лишь врач. Моя область - психогенные реакции. Фанатизм - это не убежденность, а болезнь, еще мало изученная. Ее порождает стремление уйти от нерешенных проблем. Люди забывают, что не только мозг управляет поведением, но и поведение дает отпечатки на сознание, которые необратимы.

Густав удивленно смотрел на отца - эти мысли противоречили реальности войны. Дряблые щеки отца тряслись, локти раздвинулись, точно подрезанные крылья у птицы, не способной взлететь.

– Да... Извини, мой мальчик. Как нелепо тебя встретил после разлуки... Мне трудно сдерживаться.

– Нервы?
– спросил Густав.

– Все вместе... И нервы, - кивнул отец.
– Уже пора идти в госпиталь. Я быстро вернусь.

– А я посмотрю Берлин, - сказал Густав.

XVIII

– Густав?.. Мой бог!

– Добрый вечер, Паула.

– Ты один?
– голос у нее был тихий, но вместе с тем напряженно-растерянный.

– Да.
– Густав разглядывал ее тонкое, нервно-подвижное смуглое лицо, как бы окутанное дымкой светлых волос. Никогда и не думал он, что Паула может стать такой элегантной. Голубовато-серый костюм с фиолетовыми жилками плотно облегал худощавую, высокую фигуру Паулы, точно продолжая линии длинной шеи и подчеркивая высокий бюст.

Веранда дома Крюгеров была обращена к озеру.

И за плечами Паулы темнела гладь воды, окруженная соснами.

– Как неожиданно... А я хотела уйти. На Глинике [Озеро под Берлином.] будет интересно, - проговорила она.
– Что с твоей рукой?

– Это пустяк.

– Конечно, Рихард передал записку. Он шлет письма через день и советует, как вести хозяйство.

– Рихард убит.

Брови Паулы дрогнули, а улыбка, точно она ее медленно проглатывала, сходила с губ. В призрачном вечернем свете шея и лицо ее, казалось, начали леденеть, источать холодок. И зеленоватые глаза тоже стали прозрачно-холодными.

– Так не шутят, Густав.

Густав молчал... Паула опустилась в шезлонг, медленно достала сигарету из расшитой бисером сумочки Теперь он видел ее длинные ноги, где чуть выше левой коленки была хорошо знакомая родинка. Густав отчетливо вспомнил, как познакомился с ней...

Он уплыл далеко от берега на этом озере и заметит голову. Девушка захлебывалась. Когда он подплыл, она схватилась за его шею. Густав растер ей сведенную судорогой ногу.

"Ого!
– проговорил он тогда.
– И с такими ножками вы решили утонуть?"

Мокрой ладонью незнакомка вдруг больно хлестнула его по щеке. Густав разозлился, поплыл от нее к берегу Она плыла рядом. Так же рядом легла на пустынном пляже. Густав долго молчал, и она сама заговорила:

"Меня зовут Паула... А вы не из породы каменных людей?"

"Знаете ли, - ответил Густав, - у меня свойство хамелеона. Если рядом что-то холодное, то и я делаюсь камнем". И опять заработал пощечину. "Черт возьми!
– крикнул он.
– Это вам не пройдет". Обхватив девушку, он старался поцеловать ее. Она вырывалась, колотила его по спине и сама нашла его губы...

Теперь Паула отчужденно, холодно смотрела на него.

– Как это было с Рихардом, тебя интересует?
– спросил Густав.

– Он что-нибудь узнал? Узнал, что я и ты...

– Нет, - сказал Густав и одновременно подумал:

"Вон что ее беспокоит - мещанская добродетель".

– Бедный Рихард!

– Что же делать?
– проговорил Густав.
– Будущего не угадаешь... Ты выбрала Рихарда...

– Выбрала?! Но разве ты удерживал меня?
– Она щелкнула зажигалкой-пистолетиком, и глаза ее стали розовато-злыми, а в уголках под веками блеснули слезы.

– Рихард любил тебя, - сказал Густав.
– А он был моим другом...

"Я вру, и она знает, что вру, - неожиданно подумал он.
– Свою расчетливость люди непременно хотят прикрыть великодушием или какими-то неизбежными обстоятельствами ".

Злясь уже на себя, он с неприкрытой жестокостью начал говорить о том, как танк раздавил ступни ног Рихарда, а потом русский солдат еще воткнул ему штык в горло. Густаву хотелось, чтобы она завыла от ужаса, чтобы поняла, как ему чудом довелось уцелеть.

– Не надо, Густав... Хватит, - шептала она, заслоняя глаза ладонью.
– О чем Рихард говорил перед этим?

– О коровах... Говорил, надо часть коров осенью продать, и это зимой даст выгоду на кормах, - усмехнулся Густав.
– И еще говорил, что хорошо тебя знает.

Ему даже не приходило в голову беспокоиться о верности жены...

– Если тебе хочется показать, каким умеешь быть грубым, то я это знаю, - сказала Паула тихо и так, что Густав осекся.
– Рихард был со мной счастлив. Если человеку дают счастье, неважно ведь, что за этим: искренность или обман. Это значит много только для женщины, когда она любит. Нам всегда приходится думать и о будущем...