Время скитальцев
Шрифт:
Они пробежали через сад к дому, держась в тени, завернули за угол и оказались у задней стены, густо затянутой плющом. Сюда глядели несколько окошек второго этажа и крошечный балкончик, за которым виднелась дверь, наполовину резная, с застекленной цветными пластинками верхней частью. Пластинки светились — внутри горел свет.
Одо взял пару аккордов — осторожно, скорее обозначая мелодию, чем играя. Гвоздь шикнул на него, поднял с дорожки кусочек гравия и кинул, метясь в оконный ставень. Легонько стукнуло. Окошко бесшумно приоткрылось, на миг явив девичью головку.
Гвоздь улыбнулся во всю физиономию. Одо отвесил куртуазный поклон, галантно приложив руку к сердцу. Девушка спряталась. Через минуту отворилась балконная дверь, и на плющ упала веревка с навязанными на ней узлами.
— Лезь давай, дурачок влюбленный, — напутствовал Гвоздя Одо и получил в ответ легкий тычок в спину. Рамон с легкостью, достойной потомка моряков, вскарабкался по веревке на балкончик, втянул ее за собой и исчез за дверцей.
Одо остался снаружи: караулить.
Будь дома родители Тессы, незваным гостям бы не поздоровилось — нрав у Ремидио Донато был крутой. Но купец вместе с супругой поутру отбыл в Баррас — погостить у брата и решить деловые вопросы. Тесса осталась под присмотром пожилой родственницы — старушки благонравной, но как и все люди, склонной к соблазнам. Дуэнья любила вкусно отужинать и сладко поспать после вечерней трапезы, а главное вследствие почтенного возраста была несколько туга на уши. Не использовать такую возможность — это ж дурнем надо быть! А Гвоздь им не был.
Одо не стал ждать под стеной — для наблюдения имелось местечко получше. Неподалеку, в глубине сада, располагалась беседка, переделанная из остатков древней «скорлупки». Каменная крыша давно-давно обвалилась вместе с доброй половиной стен, но на серую кладку настелили прочную деревянную решетку, поддержав конструкцию жердями, по которым тут же взобрался дикий виноград. Комар забрался на решетку ( перекрытия лишь чуть скрипнули под его малым весом) и лег навзничь, закинув руки за голову и положив виуэлу на грудь. Он привык, что инструмент всегда под рукой.
Жалко лишь, что нужно блюсти секретность. Уж он-то бы расстарался, сыграл бы на совесть, а ведь по правилам куртуазности полагалось еще и спеть. Но Гвоздь стеснялся, да и басок у него был таков, что раскрой он рот он — проснулись бы все окрестные псы. А тот факт, что слова канцоны влюбленный должен сочинить сам, вообще становились непреодолимым препятствием.
Когда Одо впервые объяснил эти порядки Гвоздю, тот пришел в ужас и уныние.
— Не умею я в рифму, — пробормотал он.
— Надо, — назидательно сказал Одо. — Покажешь, что ты человек приличный и изящного нрава.
— Приличные люди зарифмами не прячутся. Приличные люди, коли девушка по нраву, прямо говорят. А это все придумки благородные, от зауми.
— Ты разве песни не любишь? Которые твой отец в траттории вечерами поет? Они разве не в рифму?
— Ну… да, — Гвоздь не нашелся, чем парировать. Одо перешел в наступление.
— Ты попытайся. Вдруг получится.
Гвоздь попытался. Дня через три на суд Комара было представлено стихотворение, написанное корявым гвоздевым почерком на оборотной стороне счета за свечи и древесный уголь.
Стихотворение сие врезалось в память Одо намертво.
Тесса — ты созданье бесподобное.
Твое имя у меня в мозгу.
Ежли те кто скажет слово злобное,
То я в морду дам тому козлу.
Ежели папаша твой артачится,
Это потому, что он никак
Не смогзует, где его здесь выгода,
Только знай, что я ни разу не дурак.
Вовсе я не бестолочь эклейдская,
Вовсе я работать не ленюсь.
Ты не беспокойся, моя милая.
Все равно я на тебе женюсь!
Тесса, ты созданье бесподобное,
Как в колодце чистая вода,
Самая первейшая красавица,
И ваще ты краля — хоть куда!
— Ну, ничего так, — расплывчато отозвался Одо, когда обрел дар речи. — От души…
— Ты не крутись, как уж, — рявкнул Гвоздь. — Ты честно говори!
— Ну, ты старался, — признался Одо. — Но, как твоя матушка говорит, первая лепешка всегда подгорает.
— Ясно, — Гвоздь отобрал листок, смял и изготовился швырнуть на жаровню, где еще тлели угли.
— Куда?! — Одо отобрал листок и разгладил на колене. — Остынь, сейчас подправим.
Он честно постарался исправить сделанное, однако проще оказалось переписать. Одо достал лист писарской бумаги и изящным почерком набросал несколько строф, ориентируясь на любовные вирши Леандро Нери. Получилось, на его взгляд, недурно. Перевязав творение алой лентой, он вручил его другу и отправил того на свидание. И как всякий автор, возжаждал узнать, какое впечатление его творение произвело на публику.
— Как? Что она сказала?!
Рамон пожал плечами.
— Сказала, что пишешь ты складно. А еще сказала, что нечего зазря тебе бумагу переводить. Она дорогая и тебе для дела надобна.
— Умная, — вздохнул Комар. — Купеческая дочка.
— А то, — с гордостью ответил Гвоздь, и на сем литературные изыскания прекратились. То есть прекратились для Гвоздя, сам Одо время от времени все же марал бумажные листы рифмованными строками. Вот и сейчас в голову само собой просилось:
В ночи хрустальной почивает мир,
Мерцает неба теплый звездный полог…
Мерцает или пылает? Одо задумался.
Небо и в самом деле мерцало. Луна с каждым днем набирала силу, но еще не могла потягаться с тем свечением, что источала звездная Река. Одо лениво искал знакомые созвездия, прикидывая как ловчее встроить названия светил в рифмованные строки. Он так увлекся этим, что не сразу заметил, как появились эти двое.
Наверно, они вышли из дома через черное крыльцо откуда-то из помещений для слуг. Мужчина и женщина. Лиц Одо не видел — только темные силуэты.
Парочка устремилась в беседку и оказалась прямо под Комаром. Протяни он руку вниз, и легко смог бы дотронуться до плеча мужчины. Подними тот голову — и без сомнения заметил бы лежащего на перекрытии человека.
Но мужчина, слава Благим, смотрел не на потолок, а на свою спутницу. Не тратя времени на словесные излияния, парочка принялась увлеченно целоваться, иногда перемежая это занятие неразборчивым шепотом. Одо лежал ни жив, ни мертв, боясь выдать себя лишним движением и надеясь, что виуэла не тенькнет струнами под порывом ветра.