Чтение онлайн

— Также, как ты учишь свою сороку? Приковав цепочкой?

— Она моя верная помощница, — узловатый палец гладит птицу по голове. — И цепочка нужна, чтобы она не причинила себе вреда. В тебе спит сила, что способна убить тебя.

— Возможно. Но ты ошибся, человек окраин. Мне не дано летать. Я тварь иной породы. Безумная скользкая тварь, выползшая на свет из болотной тины.

Крестьянин упорствует.

— Пойдем со мной, сестра по ночи, и ты убедишься в моей правоте.

— Ты не брат мне, человек окраин, — возражает Эмилия. — Не тебя мне искать, не с тобой идти. Ты же лишь мастер уловок, бродящий по краю тени.

— Откуда тебе знать, кто я?!

— Ты не единственный бродяга из тени. Ты далеко зашел и это тебя погубит. Ты прав, мне пора уйти. Она, — Эмилия кивает на оцепеневшую Джульетту, — устала от меня. Я сама устала от себя. Но сегодня время наконец сдвинулось. Кто-то заставил черный песок течь. Кто-то стал свободным.

— Тебе не уйти. Моя птица запомнит тебя. Запомнит, узнает, отыщет.

— У птиц хрупкие кости, человек окраин. Хрупкие кости, тонкие горла. Краткие жизни.

Сорока негодующе раскрывает клюв. Эмилия оборачивается и смотрит на птицу внимательным долгим взглядом. Внезапно птица коротко вскрикивает и камнем падает с плеча крестьянина, повисая на цепочке лишенной жизни тушкой.

Боги, и она все эти годы жила рядом, потрясенно думает Джульетта. Я была права! О, как же я была права!

Чужак берет тельце сороки на ладонь. Голос его становится глухим и напряженным.

— Ты и впрямь безумна, темная сестра. Думаешь, теперь я выпущу тебя?

— Я говорю, что не пойду с тобой.

Скрипит боковая дверь.

— А так пойдешь?!

В дверном проеме из спальни мальчиков стоит еще один человек. Джульетта с трудом узнает того самого приятного незнакомца, с которым беседовала несколько часов назад. Сейчас он отнюдь не столь любезен. Он держит перед собой старшего сына, Рино, запрокинув его голову и приставив к горлу кинжал. Глаза ребенка полны испуга и удивления.

— Так пойдешь?!

Джульетта обмирает. Она пытается закричать, протянуть к сыну руки, но тело внезапно становится словно ватным, ноги подламываются и она сползает по стене, издавая невнятное мычание.

Эмилия вздыхает, словно встретив нечаянное препятствие, которое не преодолеть враз.

— Что ж, — шепчет она. — Ты выбрал. Но знай: пути тебе не будет.

— Это посмотрим, — усмехается молодой человек. — Давай, Птицелов, действуй.

— Дай малую цепь. Свяжем ее, как вяжут Бессонную…

— Сдурел?! Она же человек!

— Она?! Да эта тварь порешит нас при первом удобном случае! Она неспящая, говорю тебе. Язва плещется в этой бабе, клянусь Терпеливыми Богами Окраин!

— Заткнись, еретик! Что несешь?! Какая Язва за Вратами?!

— Замолчи! То, что ты учен, не делает тебя умным. Дай цепь.

— Ладно.

Молодой человек отпускает плечо мальчика и вытаскивает откуда-то из-под плаща свернутую цепь тусклого черного металла. Птицелов делает шаг вперед и набрасывает цепь на шею Эмилии. Это действие производит почти мгновенный результат: взгляд женщины тускнеет, плечи опускаются, и она словно погружается в полусон.

Птицелов удовлетворенно кивает и обращает взор на Джульетту — впервые за все это время. Он берет ее за подбородок, и Джульетта вздрагивает от прикосновения гладких холодных пальцев.

Молодой человек смеется.

— Проще всего, — говорит он. — Шею набок, как птице.

— Много трупов — много вопросов, — отвечает крестьянин. — Лишние люди, лишние глаза. Лишние мысли. Используй камень.

Лицо молодого человека искажается гримасой отвращения.

— Нет, — протестует он.

— Да, — настаивает Птицелов. — Терпи и будешь… вознагражден. Мы и так поймали нечто невообразимое.

— Иди ты в лес, терпила.

Молодой человек направляется к Джульетте, подталкивая мальчика перед собой. Он поднимает свободную руку, обнажая спрятанный под рукавом широкий браслет с крупным дымчато-черным камнем.

— Смотри на камень, — требует Птицелов, грубо разворачивая Джульетту к напарнику. — Шевельнешься, и твой щенок умрет. Отведешь взгляд, и твой щенок умрет. Терпи и будешь…

Терпи и будешь оправдан. Эти слова вдруг всплывают в сознании Джульетты, но прежде чем она успевает осмыслить эту фразу и сообразить, откуда она взялась, камень начинает светиться пронзительно белым светом, ослепляя разум и заставляя забыть все, кроме сияния.

— Скажи мне, друг Гвоздь, — начал разговор Одо Бернарди, — мечтал ли ты когда-нибудь о великом?

Рамон Гуттиереш оторвался от вдевания крученой нити в сапожную иглу и, немного подумав, кивнул.

— А то, — значительно произнес он и снова взялся за дело, видимо, посчитав тему исчерпанной. Но Одо не отстал.

— А скажи-ка, друг Гвоздь, — продолжил он, поудобнее устраиваясь на широком подоконнике, — какое именно деяние ты отнес бы к великим?

Рамон почесал ногтем переносицу.

— Ну, — с мечтательным видом произнес он. — вот если бы на Турнире Радостного Солнца мы бы прошли в финал и встали против команды Дзеффа, это было бы великим деянием. Если бы мы победили, это было бы вдвойне великим деянием. А если бы ты бросил последний мяч, а я свалил бы Малыша Пеппино, это бы вообще…

И Гвоздь возвел глаза к потолку, всем свои видом показывая, что подобный подвиг был бы пределом его, Рамона Гуттиереша, желаний.

— Да, — согласился Одо, — это было бы достойным деянием. Мы стали бы известны на всю Виоренцу…

— На все герцогство.

— И все здешние трактирщики наливали бы нам бесплатно…

— И отец Тессы разрешил бы мне гулять с ней вечерами по набережной…

Последнее фраза вызвала на физиономии Гвоздя такое мечтательное выражение, что Одо не выдержал и засмеялся. За что немедленно поплатился. Гвоздь отложил иглу и, привстав на кровати, метнул в него кожаную оболочку мяча, штопкой которой как раз собирался заняться.

Бросок был быстр и точен. Одо не успел увернуться, получил по губам вытертой растрескавшейся кожей и решил, что должен действовать.

— Ты это мне, как рыцарь — перчатку? — возопил он и, спрыгнув с подоконника, принял боевую стойку.

— А то! — с готовностью отозвался Гвоздь, поднимаясь и потягиваясь так, что рубашка затрещала. — Готовься, несчастный болтун!

— Иди сюда, увалень! — Одо запрыгал туда-сюда, выкидывая вперед кулаки, словно боец на ярмарке в праздничный день. — Я покажу тебе, что значит настоящий поединок!

И быть бы славной потасовке, но в этот миг пол под ногами бойцов содрогнулся от тяжкого удара и гулкий бас возгласил: