Чтение онлайн

Нахохотавшись всласть, вытерев проступившие в уголках глаз слезы, Ирка с неожиданно тяжелым вздохом страдальчески заключала: «Ох, ну и муть…» – и закуривала – но через се– кунду не выдерживала: «А вот еще перл, смотри! Корабли при– шельцев, крейсируя между везде и всюду…» Дальше прочитать не удавалось, потому что оба начинали хохотать снова, и, да– вясь смехом и старательно грассируя, Малянов возглашал что-нибудь вроде: «Цар, а цар! Ты где? – Я здесь между тут!», или какую-нибудь иную подходящую к случаю реплику из еврейских анекдотов, которые во времена оны, семь геологи– ческих эпох назад, вдруг полюбил рассказывать Вайнгартен – видимо, как они сообразили много позже, наперекор судьбе тщась быть не евреем, а просто советским парнем. Они все учились тогда на третьем курсе, только на разных факульте– тах, а Израиль воевал с арабами… И анекдоты-то действи– тельно, как правило, были смешными, и рассказывал их Валька, как правило, мастерски – если только не был сильно пьян, пь– яный он делался занудным; и, скорее всего, он ни на волос не кривил душой, а действительно был, как и многие еврейские мальчики той поры, стопроцентным советским парнем и как умел демонстрировал презрение к тому, что, вместе со всем советс– ким народом, искренне считал плохим.

Он и в аэропорту, наклонившись к уху Малянова и жарко дыша многодневным перегаром, – прощался он с Россией так, что жутко делалось, казалось, человек умереть решил, – впол– голоса отмочил что-то отчаянно антисемитское и великолепно смешное, но Малянов не запомнил, к сожалению, потому что чуть не плакал; отмочил, отхлебнул напоследок и, помахав во– лосатой лапой, вместе со Светкой и детьми убыл в Тель-Авив.

«А вот еще перл, слушай сюда! – восклицала Ирка, отсме– явшись и оббив о край пепельницы длинный мышиный хвост пепла с сигареты. И с выражением произносила: – Она волновалась, ждала, не верила… За обедом она наспех проглотила лишь несколько ложек!» – «Поутру, после первой ночи любви, из сортира долго доносилось ритмичное позвякивание», – уже от себя подхватывал Малянов. И они опять долго смеялись.

Потом организующее мужское начало брало верх. «Ладно, все, – говорил Малянов. – Надо работать». – «Надо так надо,

– уныло отвечала Ирка, давя окурок посреди трухи предыдущих.

– Работа делает свободным… Честное слово, лучше тачку в концлагере катать, чем перелопачивать эту муть». – «Чита– ют… – неопределенно говорил Малянов. – И, знаешь, не гневи Бога. Сидишь чистенькая, свет горит пока, и вода из крана пока течет, что еще нужно?» – «…Чтобы спокойно встретить старость…» – добавляла Ирка из «Белого солнца пустыни». «Масло в холодильнике есть», – забивал Малянов последний гвоздь.

Это были еще цветочки. Ягодки начались, когда им стали очень по знакомству предлагать – а они, естественно, не от– казывались, только спать становилось уже совсем некогда – тексты с совершенно им неизвестных языков. Например, с ко– рейского. Баксы, блин. «Ну я не могу больше, – рыдающим го– лосом говорила Ирка. – Давай откажемся!» – «Спокуха на фэй– се! – бодро отвечал сидящий за машинкой Малянов. – Жрать хо– чешь? Бобке кроссовки нужны? Диктуй, шалава!» – «Диктовать?

– язвительно переспрашивала Ирка, закуривая. – Пожалуйста! С удовольствием! – затягивалась. – Его голос стал объемнее, чем его мысль, и от этого немного странно сотрясался воздух в комнате. Только его глаза, не видные сквозь гнусное прост– ранство, имели неописуемое выражение. Хоть и страдая немно– го, но с задорным выражением лица он продолжал: «Подумай о товарищах, с рассвета до заката работающих, пачкая кофем станки! Подумай об их бледных лицах, собранных на пыльных рабочих местах и работающих, как мулы!» – «Е!.. – озадаченно икал Малянов, но вовремя осекался. – Что, так и написано?» – «Так и написано». – «Кофем?» – «Кофем!» – «Какое гнусное пространство…» – задумчиво произносил Малянов, и вдруг, посмотрев друг на друга, они начинали дико хохотать. Бук– вально ржать, едва не валясь со стульев. «Может… – всхли– пывая, выдавливала Ирка, – может… испачканный кофем ста– нок… это у них, в Сеуле… предел нищеты?»

«Кошмар, – удрученно произносил Малянов, отсмеявшись. – Что с русским языком делается…» – «Да уж, – с готовностью подхватывала Ирка; время ругани – время отдыха. – Даже дик– торы, даже артисты уже не понимают, скажем, разницы между «надел» и «одел». Как скажет «одел калоши», так я сразу пы– таюсь сообразить, что же он на них надел. Шляпу? Колготки?»

– «Представляешь, если и в обратную сторону путать начнут? – начинал мечтать Малянов. – Про какого-нибудь заботливого банкира: он надевает жену с иголочки!» – «Как жену надева– ешь? – с хохотом подхватывала Ирка. – От Диора!» – «А рек– ламки эти в метро, обращала внимание? Дизайн, цвет, полигра– фия… какие мощности задействованы, какие деньжищи угроханы

– а «Кристал» пишут с одним «л». – «Фирма «Ягуана» через «я», – подхватывала Ирка. – Как будто в честь Бабы-Яги, а не ящерицы игуаны». – «Да нет, – вдруг хихикал догадливый Маля– нов. – Это они так представляются. Лицо фирмы. Я, говорят, гуано. Гуано знаешь, что такое? Птичий помет, на чилийских островах добывают. Удобрение – пальчики оближешь, сам бы ел. По-испански гуано, а по-нашему говно. Так прямо сами и сооб– щают: я – говно».

И они опять смеялись.

«Ладно, – говорил Малянов потом. – Будем рассуждать ло– гически. Что хотел сказать автор? Полагаю, что пыльные лица на рабочих местах вкалывают до потери пульса. До посинения. До седьмого пота, во! Кровь из носу капает на станки у них, а не кофей! Так и запишем… – И его пальцы начинали провор– но плясать над рокочущей и лязгающей клавиатурой раздрыган– ной машинки. И он приговаривал: – От моих усилий тоже… несколько странно… сотрясается воздух в комнате… А инте– ресно… сколько платят тому, кто нам… подготовил та– кой…» – «Ты не слишком далеко от оригинала отходишь?» – озабоченно спрашивала честная Ирка, заглядывая ему через плечо. «Ништо! – отвечал Малянов. – Думаешь, найдется идиот, который за те же деньги полезет сверяться с подлинником? Диктуй дальше!» Ирка оббивала сигарету и шустренько цапала следующую страницу, и лицо у нее вытягивалось. «Он думал, – упавшим голосом читала она, – что трава, колышущаяся по вет– ру за пригорком, одна трава – это трава целиком, а трава це– ликом – это одна трава. Если не так, думал он, то ему, имею– щему только имя, нет причины умирать…» – «Е!..» – икал Ма– лянов. «Ну я не понимаю! – рыдающе восклицала Ирка. – Я во– обще не понимаю, что хотел сказать автор! – Она вчитывалась еще раз. – …Одна трава – это трава целиком… а целиком – это одна трава… Слушай, может, это связано с восточными философиями? Дзэн, синто… что там у них еще… дао… Мо– жет, Глухову позвонить? Как ты думаешь?» – «Я думаю одно, – отвечал Малянов, от обилия травы тоже несколько стервенея. – В пятницу мы должны сдать чистовой текст. Полностью. Иначе следующего заказа может вообще не быть. И так нам уже дают понять, что к их услугам теперь масса настоящих профессиона– лов. А насчет «не понимаю»… Великих авторов, – издеватель– ски выговаривал он, – всегда понять трудно. Вот дай-ка сюда «Крейцерову сонату». Ирка представить не могла, зачем Маля– нову вдруг понадобилась «Крейцерова соната», но послушно протягивала руку и снимала с полки графа Толстого. Малянов брал у нее том. «Помнишь суть? – спрашивал он, листая. – Он едет жену убивать из ревности… Ага, вот! – зачитывал: – Страдания мои были так сильны, что, я помню, мне пришла мысль, очень понравившаяся мне, выйти на путь, лечь на рель– сы под вагон и кончить». – «Что-о?! – чуть подождав продол– жения, но поняв, что это конец фразы, обалдело переспрашива– ла Ирка, совершенно не ожидавшая от не читанного со школьных лет графа подобного подвоха. Мгновение они смотрели друг другу в глаза, потом опять взрывались. – Чертов извращенец!

– выдавливала, задыхаясь от смеха, Ирка. – Ну и кончал бы себе на рельсы – женщину-то зачем ножиком? Ой, слушай, а мо– жет, и Анна Каренина под паровозом… того?..» И они опять очень долго смеялись.

Если не хохотать до упаду по крайней мере раз в десять минут, от унижения и тоски можно было спяти…»

«…пор, как истина открылась ему, жизнь превратилась в ад.

Нет, не происходило никаких страшных чудес. Не происхо– дило ничего, что можно было бы счесть характерно невероятным и конкретно остеречься, как когда-то. И он остерегался по максимуму: ни с кем не говорил, ничего не записывал, не пы– тался осмыслить и, тем более, привести в систему; он вообще старался на эту тему не думать. В сущности, он старался не думать вообще. Жизнь к этому располагала, год от года все больше, что правда, то правда; но ведь совсем ампутировать мозги невозможно. Или приснится что-нибудь, или мыслишка не– вольная нет-нет да и мелькнет – пока успеешь ее выколотить из башки, выдавить, как гной из чирья, и заменить на что-ни– будь чистое, чисто бытовое, тоскливое, унылое, но безопас– ное…

Не смей! О чем угодно – о сроках сдачи очередной муры, о кроссовках, о путче, о гипертонии, о Бобкиных оценках, о деньгах, и еще о деньгах, и все время о деньгах; да мало ли тем! Не перечесть! Только не о главном!

Сначала он ничего не замечал. Потом делал вид, что не замечает. Потом долго убеждал себя, что замечать нечего. По– том издевался над собою: паранойя, старик, типичная парано– йя! Псих из пары ничего не значащих случайностей способен вывести железную закономерность и потом видеть ее проявления во всем! Кончай дурить, неровен час, психушкой кончишь!

Не помогало.

Мелочи, мелочи, мелочи… Именно на него всегда навали– вался в дороге какой-нибудь лыка не вяжущий, зловонный и аг– рессивный алкаш. Почти обязательно. В какое бы время ни пе– ремещался Малянов по городу – утром ли, днем ли, вечером, или совсем уж вечером – жди мурла.

В институтском буфете – пока в институте еще работал буфет – ему всегда давали битый стакан. То колотый, то неве– роятным образом будто обгрызенный кем-то, то с длинной све– жей трещиной от края до середины донца. Всегда.

Когда бы ни шел Малянов ко входу в собственный дом – или, наоборот, от входа – в узости проходного двора на него обязательно выворачивал грузовик; казалось, он целыми днями только и дежурит в ожидании, когда Малянов пройдет под арку, но грузовики были разные, то «краз», то «камаз», и уж во всяком случае разные у них были номера. И всякий раз нужно было с каратистской скоростью припластываться к кирпичной стене, тычась носом в гнусь и матерщину, и гадать, заденет или нет. Пока не задевало. Но кто знает…

На почте ли, в кафе ли, в магазине – именно когда под– ходила его очередь, продавщица, или кто там еще, отворачива– лась поговорить о чем-нибудь, вероятно очень срочном, или вообще отлучалась, ни слова не сказав, в крайнем случае бро– сив: «Я на минутку…» – и могла отсутствовать десять, пят– надцать, двадцать минут. И уж, разумеется, именно к Маляно– ву, честно и бессловесно оттрубившему эти пятнадцать-двад– цать минут у окошка или прилавка, с железной неизбежностью обращались старики, старухи, увечные, больные и беременные с просительными голосами и требовательными глазами. «Я очень спешу». «Я очень плохо себя чувствую». «У меня дома мать при смерти». «У меня ребенок дома один». «Я вот-вот рожу». И, разумеется, ощущавший себя относительно молодым, относитель– но здоровым и абсолютно не беременным Малянов никогда не мог отказать.