ВРЕМЯ УЧЕНИКОВ 1
Шрифт:
– Так что, если ты бросить меня решил, бросай сегодня. Только знай! Я и без тебя обойдусь. Сама рожу, сама выращу. Так что можешь катиться дальше, вместе со своей бутылкой! С какой-нибудь шлюхой выпьешь, их у тебя много…
Смотрит она на меня, а у меня перед фарами тряпки окро– вавленные висят. И понимаю я тут, что вот когда меня судьба взяла в оборот по-настоящему.
Тогда Гута вырывает свою руку и не говорит уже, а ши– пит:
– Убирайся от меня! Правду мать говорит, не нужен мне такой кобель… Убирайся, и чтоб я тебя больше не видела!
И вдруг понимаю я, что не тряпки окровавленные меня с нею повязали.
– Да подожди ты, Гута, собачиться, – говорю. – Ласточка моя, разве ж я от тебя отказываюсь?
Она мне в лицо смотрит – слезы на глазах. А на меня нервный смех накатывает, и я начинаю хохотать, да так, что дядьки наши переглядываются, и один из них крутит пальцем у виска.
– От ребенка я ведь тоже не отказываюсь, – говорю сквозь смех. – Чего ж ты гонишь-то меня?
Тут она наконец расцветает. И становится настолько хо– роша, что у меня сердце к бейцалам опускается.
Что же дальше, Рэд? – говорю я себе. – Что же дальше?
Вячеслав РЫБАКОВ
ТРУДНО СТАТЬ БОГОМ
(Рукопись, не найденная до сих пор)
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА
К добру ли, к худу – диалектически мысля, надлежало бы, конечно, сказать: и к добру, и к худу, а к чему в большей степени, мне не узнать до Страшного Суда, – но прочитанные в раннем детстве книги ранних Стругацких воочию показали мне мир, в котором, по-моему, только и может полноценно жить че– ловек. Вероятно, некая неосознаваемая предрасположенность существовала и прежде, но именно с того рокового момента ре– альный мир стал мне чужбиной. Подозреваю, что и сами Стру– гацкие в молодости тоже ощущали нечто подобное; в предисло– вии ко второму изданию «Полдня» они проговорились об этом практически впрямую.
Да вот беда-то: испокон веку для российских прозревате– лей грядущего мир желаемый, вожделенный, должный отличался от мира реального принципиально. В каких-нибудь заштатных Североамериканских Штатах все просто: банкоматов побольше, автомобилей поэкономичнее, преступников поменьше – и готово светлое будущее. Желательные трансформации носят лишь коли– чественный характер. Не то у нас. Если описываемый мир не отличается от реального качественно – это и не будущее вов– се, а паршивая какая-нибудь фантастика ближнего прицела. Вот когда социальная организация – по возможности, в мировом масштабе – совершенно иная, идеальная, вот когда человек ма– новением невесть чего полностью лишен комплексов, агрессив– ности, лености, равнодушия… вот тогда, пожалуй, это – мир грядый.
Но тот, кто способен хоть сколько-нибудь честно и пос– ледовательно мыслить, раньше или позже обязательно упрется в вопрос: а что же это за барьер такой лежит между настоящим и будущим? Между миром реальным и миром желанным?
Ссылки на общественный строй очень быстро стали не бо– лее чем мертвыми звуками ритуального колокола или гонга, ко– торые во всех религиях сопровождают любую молитву. Действи– тельно, строй давно уж был сменен на более прогрессивный, но в 60-х и, тем более, в 70-х, вопреки этому очевидному факту, светлое будущее с каждым прошедшим годом явно делалось не ближе, а дальше; реальный мир полз к XXI веку, а ситуация в стране сползала куда-то в XIX… и теперь, к слову сказать, когда строй снова сменился на снова более прогрессивный, уже совсем на пороге XXI века страна ухнула – вместо торжества гуманизма и полетов к звездам – вообще куда-то век в XIV, к феодальной раздробленности, бесконечным усобицам, бесправию и беззащитности смердов, выклянчиванию ярлыков на княжение у той или иной орды…
Проблема барьера между реальным и желаемым мирами стала одной из основных тем в творчестве Стругацких. Очень быстро они переместили фокус рассмотрения с взаимодействия хорошего от природы человека с хорошим по устройству обществом на взаимодействие нехорошего от природы человека с обществом, которое из-за таких вот нехороших людей не в состоянии стать хорошим. Всей мощью своего таланта Стругацкие обрушились на мещанина.
А мещанин не поддался.
Поэтому фокус вновь постепенно стал смещаться – на не– хорошее общество, которое культивирует нехороших людей, ибо только опираясь на них, оно способно существовать. Тотали– тарная система паразитирует на мещанине, поэтому она воспро– изводит мещанина. И тогда Майя Тойвовна закричала: «Долой тоталитарную систему! Даешь свободу личности!»
К сожалению, это была лишь очередная мечта о качествен– ной смене общественного строя, не более продуктивная, чем увядшая десяток лет назад мечта «даешь коммунизм».
Но в лучших из вещей, посвященных порокам не социума, а человека, Стругацкие блестяще показали, почему так называе– мый мещанин столь непробиваем. Почему не соблазнить его ни светлым будущим, ни благодарностью человечества, ни радостя– ми творчества, ни головокружительными тайнами Вселенной…
Инстинкт самосохранения сильнее всех этих соблазнов. Больше, чем творить, больше, чем открывать и разгадывать, больше, чем осчастливливать внуков, любой нормальный человек хочет просто продолжать жить, и с этим поделать ничего нель– зя. А вековой опыт неопровержимо доказывает, что все пере– численные соблазны неизбежно чреваты тем, что любой судме– дэксперт назвал бы травмами, несовместимыми с жизнью.
И вот тут уж только один шаг остается до рокового воп– роса, со времен Иова не дающего покоя всякому мало-мальски порядочному человеку: почему праведный несчастен, а непра– ведный счастлив? В чем изначальный вывих нашего мира? С ка– кой стати подонки сплошь и рядом живут себе припеваючи, а на честных, добрых, благородных, ранимых обрушиваются все кары земные и небесные?
Для безоговорочно верующего человека тут нет противоре– чия; за тысячи лет гениальные богословы сумели виртуозно отынтерпретировать все, что нехристям кажется несообразнос– тями. Возлюбленных чад своих Господь испытывает всю жизнь в хвост и в гриву, чтобы с полной гарантией забронировать для них номера люкс в раю, – а прочим гадам предоставляет полную свободу грешить, разрушать, мучить праведников, чтобы впос– ледствии, ежели гады так и не раскаются, безоговорочно низ– вергнуть их в геенну. Но, ей-богу, даже при столь железобе– тонной умственной подпорке все ж таки и сердце лучше иметь каменное, а то, неровен час, хоть изредка, а возропщешь на заоблачного садюгу…
Можно, если религия не греет, давать научные, социоло– гические объяснения; я и сам таковые давал. Например: чело– вечеству необходим определенный процент этически ориентиро– ванных индивидуумов, и совокупная генетическая программа ви– да предусматривает обязательное их появление в каждом поко– лении, ибо они являются единственным естественным амортиза– тором, при встрясках предохраняющим общество от поголовного взаимоистребления; но сами эти индивидуумы, как и надлежит амортизатору, всегда, всегда находятся между молотом и нако– вальней, и никуда им от этого не деться, такова их биологи– ческая функция.
Однако весь спектр подобных объяснений лежит либо в об– ласти потусторонней, неприемлемой для атеистов, и в частнос– ти для атеистов Стругацких, либо внутри мира людского, что для атеистов, конечно, приемлемо, но для фантастов теснова– то. Да к тому же, если принять что-либо похожее на второй вариант ответа, остается совершенно непонятным, почему эти самые честные-добрые-благородные-ранимые, повстречавшись, безо всякого понуждения со стороны то и дело устраивают друг другу такую соковыжималку, какую ни один сталин-гитлер не сумел бы. При чем тут социальная амортизация?
А не наблюдаем ли мы здесь проявления некоей куда более общей, космической, космогонической закономерности? Како– го-то всеобъемлющего, извечного закона природы?
Ведь в последние десятилетия мы все больше убеждаемся, что вид Хомо живет не сам по себе, не изолированно от сол– нечных бурь и дыхания Вселенной. Взаимодействие оказывается куда более тесным, многоплановым и непрерывным, нежели вуль– гарные спорадические столкновения типа «идущий человек раз– давил муравья», «упавшая скала раздавила человека». Может быть, и социальные закономерности суть лишь локальные пре– ломления интегральных законов мироздания?