Чтение онлайн

– бегала аптеку, названивал Бобкиным приятелям, читал сыну нотации, дарил директору школы коньяк на двадцать третье февраля и завучихе торт на восьмое марта, а по ночам валялся без сна: я это или нет? моя вина или это естественным обра– зом произошло? и перебирал, перебирал, словно возненавидев– ший свое золото, но по-прежнему намертво к нему прикованный скупой рыцарь, собственные поступки, слова, мысли, пытаясь понять наконец: я или не я?

Все начинало выглядеть как жуткий, предельный эгоизм, все и на самом деле выворачивалось отвратительным эгоизмом, потому что у Малянова ни мыслей, ни чувств уже недоставало ни на что, кроме: я или нет? А если я – то чем?

Но не было ответов. Ни одного.

Если бы вдруг из сиденья в задницу вломился молниенос– ный кипарис, если бы из-под дивана полезли бородатые угрюмые комары величиной с собаку или, по крайней мере, во такенные клопы, стало бы легче. Однозначное срабатывание обратных связей – что может быть приятнее для души и полезнее для коррекции поведения? Но подобных подарков ему не делали. Просто болезнь. Просто неудача. Просто еще одна болезнь и еще одна неудача. Просто вьюнош Бобка в очередной раз отчу– дил. Просто Ирка курит и кашляет все больше. Ничего опреде– ленного. Никаких доказательств – ни за, ни против; и только распухшая от нескончаемых ударов, превратившаяся в один гро– мадный кровоподтек совесть тахикардически молотила в ребра: не уберег. Не уберег. Не уберег. Опять не уберег.

Ничего не осталось – только тревога, бессилие и смер– тельная уста…»

«…из-за закрытой двери. Но, говоря всерьез, разве это были двери? И разве это были стены? Ширмочки невесомые. И если уж на то пошло, разве это были комнаты? Прекрасная фра– за где-то у Лема есть: места в ракете хватало только на то, чтобы широко улыбнуться. Вот мы в этой ракете и летим всю жизнь, и занимаемся именно тем, на что в ней хватает места. Кто же и куда нас запустил?

Впрочем, это-то как раз я знаю. Вопрос – зачем?

– Мам, ну почему так уж сразу в горячую? – виновато пробасил Бобка.

– Потому что других точек для нас в стране нет! – отча– янно крикнула Ирка. – Понимаешь? Нет!

Бобка молчал. Малянов перестал дышать, и дюдик окаменел у него в руках.

– Господи!.. – похоже, Ирку прорвало. Случалось это редко – но уж если случалось… – Растишь, растишь, ночей не спишь – ведь ни одна же сволочь не поможет, наоборот… В поликлинику сходить, врача вызвать – и то с работы отпраши– ваться каждый раз… а там рожи, рожи!! Если у вас такое трудное положение, вам следовало бы повременить с ребен– ком… – передразнила она злобно. Кому-то она пятнадцать лет этой фразы простить не могла; Малянов не знал, кому. – А вы– рос – оказывается, и ты им должен, и ребенок твой им должен! Иди сюда, мы тебя на смерть пошлем! А потом начнем извинять– ся перед теми, кто тебя убил: ах, ошибочка вышла, мы хоро– шие, не оккупанты мы… Мы вам сей секунд еще два завода бесплатно построим – только вы уж убивайте нас поменьше, по– ка строим…

– И где бы ни жил я, и что бы ни делал – пред Родиной вечно в долгу… – примирительно пропел Бобка. Сфальшивил. Впрочем, вообще странно – где он мог это слышать?

– Ну ты что – совсем дурачок?

– Да я все понимаю, мам.

– А что у нас на взятки денег нет и никогда не будет, это ты понимаешь?

– Исессино.

– Тогда заруби на носу: чтобы по этим предметам даже четверок у тебя в оставшиеся полгода не было ни единой! Только пятаки! Усвоил?

– Йес.

– Это хоть какой-то шанс…

– Йес.

– Еще по комитетам матерей я не бегала!

– И не будешь.

Малянов отложил леди Агату. Аккуратно снял с колен го– рячего и мягкого, сразу недовольно заурчавшего Каляма и встал. Бодро распахнул дверь в Бобкину комнату:

– Что у вас тут за базар? Телевизор включайте скорее, сейчас смехопанорама начнется. Выходной нынче али нет?

Бобка, обернувшись, растерянно хлопнул ясными глазами. Ирка прятала лицо.

– Еще сорок минут почти, пап…

– Правда? Значит, я опять перепутал.

И тогда Ирка…»

2

«…много лет назад стали ритуалом. И, как всякий риту– ал, давно обросли репликами, жестами и гримасами почти обя– зательными; во всяком случае, если какую-то из них не удава– лось применить и обыграть, оставалось от прошедшего вечера чувство неудовлетворенности, чувство – неприятнейшее для лю– дей дела, даже если они в данный момент отдыхают – чего-то недоделанного. Однако, с другой стороны, совсем уж искусс– твенное вдавливание устоявшихся и полюбившихся деталей риту– ала в естественный ход вечерних событий вызывало ощущения, прямо противоположные желаемым. Делалось неловко и даже как бы стыдно. Будто громко рыгнул. Будто опрокинул ведро с по– моями на красивый дорогой ковер. Будто сломал любимую игруш– ку друга.

Но зато к месту вспомненная и употребленная ритуальная реплика доставляла обоим ни с чем не сравнимое удовольствие. Даже трудно описать его. Чувство было сродни чувству покоя, чувству дома, чувству уверенности в завтрашнем дне. На серд– це делалось легче.

Например, если кто-то делал неожиданный ход, в ответ было очень хорошо с задумчивостью затянуть, глядя на доску: «Вот хтой-то с го-орочки спустился…» Если и впрямь получа– лось в точку, сделавший ход партнер мог подхватить со второй или с третьей строки, и тогда уже оба хором дотягивали: «Он-на с ума меня сведет…» И смеялись.

Самому же делающему резкий ход, явно долженствующий обострить ситуацию непредсказуемым образом – как правило, такие ходы предварительно обдумывались столь долго, что про– тивник успевал сообразить, какой именно выпад назревает, и поэтому ждал, изнывая: ну, давай же, наконец! – следовало, взявшись за фигуру и подняв ее, громко и решительно сказать: «Если вино налито, его следует выпить!» И поставить со сту– ком на новое место.

И смеялись.

Еще очень неплохо было цитировать фрау Заурих из «Сем– надцати мгновений»: «Я сейчас буду играть защиту Каро-Канн, только вы мне не мешайте». Это действительно было очень за– бавно и очень по-домашнему. Как правило, реплика доставалась Малянову, потому что он играл слабее. Маленький уютный Глу– хов немедленно оттопыривал челюсть, изображая умное и воле– вое лицо Штирлица, и задушевно сообщал, цитируя тот же фильм: «Из всех людей на свете я больше всего люблю стари– ков, – и ласково гладил себя по лысине, – и детей», – и де– лал широкий жест в сторону начавшего седеть Малянова.

Как правило, получалось смешно.

Малянов играл слабее и не любил окончаний партий – чем бы партии ни оканчивались. Если выигрывал Глухов, ему стано– вилось неприятно от того, что он такой дурак и опять лопух– нулся. Если же Глухов проигрывал – иногда бывало и такое все же – Малянову тоже становилось неприятно. Возникало у него смутное ощущение собственной нечестности, непорядочности – будто он, сам того не желая, смухлевал; ведь выиграть должен был Глухов, он же лучше играет!

Малянову нравился сам процесс. Ненапряженное, нетороп– ливое – они никогда не играли с часами – общение; доска поз– воляла молчать, если говорить не хотелось или в данный мо– мент было не о чем, и в то же время совершенно не препятс– твовала беседе, если вдруг проскакивала некая искра, и пос– реди игры возникало желание что-то рассказать или обсудить. Ни малейшей светскости, ни малейшей принужденности – посвис– тывай себе сквозь зубы, перебирай освященные временем шутки, за каждой из которых на невесомых крылышках прилетают целые сонмы воспоминаний и ассоциаций, прихлебывай чаек и не пы– тайся выдернуть из мозгов больше, чем в них есть…

Но на этот раз все получилось несколько иначе.

У Глухова было сумеречно, как всегда. Горела верхняя люстра, и горел у столика торшер – но углы терялись, и теря– лись в далеком темном припотолочье стеллажи с книгами и все– возможными восточными бонбошками. Но все равно видно было, сколько на них пыли; цветная бумага фонариков стала одинако– во серой. Лупоглазые нецкэ немо глядели сверху на бродящих по дну квартиры людей.

Под висящим на выцветших обоях ксилографическим оттис– ком надписи, сделанной знаменитым каллиграфом династии то ли Сун, то ли Мин, звали его, вроде бы, Ма Дэ-чжао, а может, Су Дун-по – говоря по совести, Малянов терпеть не мог всего этого восточного мяуканья и пуканья и толком никогда не мог ничего запомнить; значили эти четыре здоровенные закорюки «Зал, соседствующий с добродетелью», но уж как это произно– сится, пардон! – на журнальном столике, втиснутом между дву– мя обращенными друг к другу продавленными, наверное, еще до войны кожаными креслами, вместо обычной доски с уже расстав– ленными к маляновскому приходу фигурами стояли блюдо с мини– атюрными бутербродами, две изрядные стопки и непочатая бу– тылка водки.