Чтение онлайн

– Востоковедению – тоже конец!

Малянов опешил.

– Почему?

– Ну что вы дур-рацкие вопросы задаете, Дмитрий! – Глу– хов отвернулся и попробовал открыть замок. Замок упрямился.

– Не хочет… – невнятно пробормотал Глухов. – Не пускает… Никто никуда нас не пускает! Зачем свет человеку, путь кото– рого закрыт? – он остервенело принялся дергать замок.

– Дайте, Владлен, я попробую.

Глухов неожиданно согласился.

– Попробуйте… – тихо и смирно произнес он, отодвига– ясь.

Дверь открылась безо всякого труда.

– Ключ мы не забыли? – спросил Глухов и тут же сам от– ветил, сунув руку в карман плаща: – Конечно, нет, вот он, – опять повернулся к Малянову: – Мне-то что? У меня пенсия и я один. А вот наши так называемые молодые… те, кому по трид– цать пять – сорок… Переучиваться поздно, до пенсии не до– тянуть, дети – мелюзга, зарабатывать начнут не скоро. Ужас. Конец, Дмитрий, конец!

На лестнице их вдруг скачком развезло. Ступеньки повели себя непредсказуемо. Сначала Малянов, потом Глухов едва не сверзились; с хохотом спасали один другого попеременно. Под косо летящий из темноты дождь они вывалились обнявшись, громко и слаженно декламируя:

– Соловьи на кипарисах и над озером луна. Камень чер– ный, камень белый, много выпил я вина. Мне сейчас бутылка пела громче сердца моего: «Мир лишь луч от лика друга, все иное – тень его!»

Черная вода в канале Круштейна мелко и нескончаемо трескалась; низкое, истекающее колкой водой небо было угро– жающе подсвечено оранжево-красным. Громыхали мимо машины, скача на щербатом асфальте и кидая в стороны невеселые фон– таны.

– Я бродяга и трущобник, непутевый человек. Все, чему научился, все теперь забыл навек. Ради… пара-ра-ра одно– го… одного чего? Дмитрий, не помните?..

– Розовой усмешки и на…

– Напева, точно!

Хорошо, что оба любили Гумилева.

– Ради розовой усмешки и напева одного: «Мир лишь луч от лика друга, все иное – тень его!»

На площади Бездельников – бывшей Благовещенской, бывшей Труда, теперь, наверное, опять Благовещенской, но все равно всегда Бездельников – призывно сияли ларьки, цветные от бес– численных бутылок; издалека, да вечером, да сквозь дождь, они казались радостными россыпями стекляшек в калейдоскопе.

– Вот иду я по могилам, где лежат мои друзья. О любви спросить у мертвых неужели мне нельзя? И кричит из ямы череп тайну гроба своего: «Мир лишь луч от лика друга, все иное – тень его!»

Пришли.

– Давайте в банке. Говорят, в банках безопасней.

– Мне все равно. В банке так в банке. Главное – поболь– ше.

– Одну.

– Не валяйте дурака, Дмитрий. Еще раз бежать придется.

– Одну.

– Две.

– Одну.

– Разучилась пить современная молодежь! – а-ля Атос сказал Глухов сокрушенно. – А ведь это был лучший из них! – и добавил уже совершенно по-нашему: – Две!

– Каждый знает, что последняя бутылка оказывается лиш– ней, но никто не знает, какая бутылка оказывается последней,

– сказал Малянов.

– Черт с вами. Одну так одну.

– «Петров»?

– Вот эту!

– Может, «Аврору»? Гляньте на ценники.

– Никогда не думал, Дмитрий, что вы мелочный человек!

Малянов наклонился к окошечку.

– Хозяин, баночку…

Торопливо, горстью, выдернув из кармана плаща мятые ты– сячи, Глухов с неожиданной силой отпихнул Малянова немощным плечиком. Крикнул продавцу:

– Две!

– Дуба не дайте с натуги, отцы! – с насмешливой заботой сказал крепкий, как десантник, парень внутри.

– Будь спок, – ответил Малянов, принимая банки и рассо– вывая их по карманам.

Уворачиваясь от машин, они перебежали площадь. Плащи отсырели, стали зябкими и тяжелыми… На углу Глухов остано– вился.

– Надо было три брать.

Малянов взял его за локоть.

– Ну я сбегаю, если что, – мягко сказал он.

– Но плачу я!

– Да что у вас случилось такое, Владлен?

Глухов мотнул головой и подозрительно уставился Маляно– ву в лицо. Помедлил, тяжело и часто дыша. Назидательно под– нял палец.

– Как учил Конфуций… или не Конфуций?..

Он задумался. Потом вдруг громко и торжественно промяу– кал с какими-то невероятными, но очень вескими интонациями, одни гласные протягивая, другие обрывая резко. Чувствова– лось, это доставляет ему удовольствие.

– Ши чжи цзэ и-и и вэй шэнь! Ши луань цзэ и-и шэнь вэй и!

Две шедшие мимо размалеванные девчонки в клевых прики– дах испуганно шарахнулись.

Глухов опять поднял палец.

– Когда в мире царит порядок… «чжи» значит «благоуст– раивать», «упорядочивать», «излечивать» даже… соблюдение моральных обязанностей… «и» обычно переводится как «долг», «справедливость» – в общем, все то, что человек делает под давлением императивов морали… соблюдение моральных обязан– ностей оберегает личность. Но когда в мире царит хаос – лич– ность оберегает соблюдение моральных обязанностей!

Интересная мысль, подумал Малянов. Холодный душ на вет– ру подлечил его, тротуар перестал колыхаться. И формулировка блистательная, почти математической четкости. Надо будет об– думать на трезвую голову. Только запомнить бы…

– Понимаете, Дмитрий? Не папки свои бумажные, черт с ними, с папками… Соблюдение моральных обязанностей! Вопре– ки хаосу! Потому что они-то и противостоят… хаосу. Только! Вопреки боли… страху… главное, главное – страху! – едва не потеряв равновесия, он подался к Малянову; бессильно ух– ватился за воротник маляновского плаща, запрокинул голову и опять лицо в лицо горячо выдохнул: – А я сдрейфил.

Оказалось, они не заперли дверь. Старомодный замок Глу– хова не защелкивался, его надлежало крутить ключом не только при входе, но и при выходе. На протяжении тех двадцати ми– нут, что они летали на дозаправку, более гостеприимной квар– тиры не было, вероятно, на всей набережной.

Они развесили насквозь мокрые плащи на плечики, вынутые Глуховым из платяного шкафа, и расселись по своим местам. Но играть уже не хотелось. Накатывало что-то серьезное из глу– бин. Глухов просунул тонкий и крепкий, будто птичий, палец в загогулинку на крышке банки и дернул.

– Форвертс, – тихо сказал он, берясь за стопку.

– Аванти, – негромко ответил Малянов.

Они выпили. Глухов привычно занюхал, Малянов куснул бу– терброд, еще стараясь как-то беречься, пожевал и проглотил с трудом; остальное отложил. Есть не было никакой возможности. Водка уже не грела желудок – сразу густым мятным студнем вспухала в голове.

– О вашем друге… Филиппе… ничего не слышно? – вдруг осторожно и совершенно трезво спросил Глухов.

И Малянов понял, что именно этого разговора ждал здесь годами. Именно возможность этого разговора, тлеющая с тех самых пор, связала их, таких разных, так отчаянно и бессмыс– ленно симпатизирующих друг другу; ни тому, ни другому о главном больше не с кем было говорить.