ВРЕМЯ УЧЕНИКОВ 1
Шрифт:
– Отлично.
– Сердце?
– Нету.
– Да ну тебя, Димка! Я серьезно. Не делал бы ты воду такую горячую – замолотит сердчишко с бодуна.
– Метода выверена, – ответил Малянов. – Я потом холод– ненькой окачусь.
– Ну вот тогда тебя кондратий и хватит. Сосуды-то уже не те!
– Сосуды-то как раз те, – сказал Малянов. – Содержание в них не то.
Ирка засмеялась.
– Очухался, чертяка. Ну, не задерживайся тут слишком, я кофе тебе уже сварила. Остынет. А я на часы смотрю – думаю, все, утоп.
– Сейчас, Иронь, выхожу.
Вновь повеяло коротким, едва ощутимым сквознячком – дверь открылась и закрылась.
Почему он так странно написал? Действительно, шифровка какая-то. Торфяных болот… Что он хотел? Откуда?..
Так, так, спокойно. Мы еще слегка ученые, логически мыслить не совсем разучились. Тот же Шерлок пляшущих чело– вечков как расщелкал – мы что, хуже? Он не знал, что Земля кругом Солнышка крутится, – а мы даже слово «Галактика» еще помним. Хоть сейчас ее разложим по Гартвигу…
Как там было-то?
Оказалось, нелепый текст воткнулся в память, словно я наперед знал о его важности. Впрочем, так и было, вероятно – интуиция сработала… Да какая к черту интуиция – страх! Обыкновенный вечный страх. Если случается что-то – значит, оно тут, рядом, щекочет тебя по загривку, Мирозданьице наше: не шевелись, Малянов! не болтай, Малянов! не увлекайся, Ма– лянов! стой смирно!
Почему текст такой странный?
Фил хотел, чтобы никто, кроме меня, не понял?
Но ведь и я не понимаю…
А он был уверен, что пойму. Напрягусь и пойму. А больше
– никто.
Кого он боялся?
Никого он никогда не боялся.
Тогда так – от кого таился?
От Мироздания – дурацкими шифровками на уровне седьмого класса средней школы?
Не о том думаешь, Малянов. Расшифруй сначала – потом будешь оценивать ее уровень.
Давай выходить. Ирка волнуется. Пылесосить буду – поду– маю. Вряд ли полчаса туда-сюда играют какую-то…»
«…к болотам, думал Малянов, накручивая телефонный диск. К болотам, к болотам, поближе к болотам. Болот-то у нас тут хоть отбавляй… К торфяным болотам. Не просто к бифштексам, а к ма-аленьким бифштексам…
– Да не звони ты ему, – сказала Ирка, подняв голову от телепрограммы, которую тщательно изучала. – Либо спит еще, либо за добавкой побежал… Ну вот не ответит он – ты что, к нему помчишься? У тебя все равно ключа нет.
– Не ответит – тогда буду мало-мало подождать, потом опять мало-мало звонить, – ответил Малянов, вслушиваясь в длинные гудки. Поближе к торфяным болотам… Зачем? И как это возможно, что я, буду анализы у них брать, торфяные они или еще какие-нибудь?
– Не лучший это у тебя друг в жизни, – сказала Ирка, вновь углубляясь в роспись вечерних телепередач.
– Но ведь друг же, – возразил Малянов. – Между прочим, он притчу про этого своего Конфуция рассказывал… Зашел Конфуций к другу, у друга мать умерла, ну тот и зашел выра– зить этак по-китайски, с миллионом поклонов и словес, свои глубочайшие и искреннейшие соболезнования. А корешок чего-то там веселый скачет, ржет, как бегемот беременный… Поддал, наверное. Конфуций все положенные поклоны и словеса исполнил и удалился, а потом его соседи и спрашивают: как, дескать, ты мог такому невоспитанному… можно сказать, аморальному человеку положенные поклоны бить? А Конфуций и говорит: к узам дружбы нельзя относиться легкомысленно.
Ирка только головой помотала – и тут в трубке наконец щелкнуло и раздался страдальческий голос:
– Кто там?
– Владлен, это Малянов. Решил узнать, как вы… Уже первый час, я подумал, вряд ли разбужу.
– Мы вторую банку допили?
– Конечно, – соврал Малянов.
– Хорошо… Мне помнилось, не допили… полез в пять утра – пусто. Хорошо, что пусто, а то я бы…
– Как сейчас-то? – спросил Малянов, поняв, что продол– жения фразы не дождется.
– Уже ничего. Тоска только.
– Ну это дело житейское.
– Разумеется. Прогулялся по набережной. Погода дрянь, правда… зато ветерком освежило. Перенапряглись мы вчера, пожалуй.
– Пожалуй.
– Я тоже все хотел вам позвонить, Дмитрий, узнать, как вы добрались…
– Прекрасно добрался. С трамваем повезло.
– Заблудившийся трамвай?
– Он самый.
– Дмитрий, я… – Глухов неловко, опасливо помялся, – лишнего ничего не… наговорил вчера?
– Да нет, – с простодушным недоумением ответил Малянов.
– Болтали о том, о сем, китайские стихи читали… Мне, кста– ти, понравились. Только очень много имен собственных, пута– ешься в них.
– Ну это же совершенно иной тип культуры! – сразу ожи– вился Глухов. – Апеллирование к историческому прецеденту, за которым тянется целый шлейф устойчивых ассоциаций и аллюзий, к культурному блоку…»
«…и смущенно пробасил:
– Па, у тебя десятки не будет?
– Вот те раз, – сказал Малянов и опустил руки. Пылесос– ный шланг, который он держал, собираясь воткнуть его в над– лежащее отверстие облупленного доисторического «Вихря», шмякнул по полу. – А что стряслось?
– Да понимаешь, тут такое дело… Я вечером сегодня к Володьке намерен двинуть…
– А там за вход платить надо, – почти не скрывая непри– язни, с издевкой произнес Малянов. Володька ему крайне не нравился. Сплошные баксы-слаксы. Судя по отпрыску, семейка была еще та. Из мелких новых хозяев жизни.
– Считай, что угадал. Мы у него компутером забавляем– ся… они четверку поставили, а на четверке оперативка – во,
– Бобка широко развел руки и сразу напомнил Малянову неиз– бывное «А у нас во такой клоп вылез», – и грузятся игры… ну… офигенные. Но этот редис теперь деньги берет. Часик ув муонстров усяких пошмалял – гони десятку. Износ, грит, амор– тизация…
Действительно, подумал Малянов. И возразить нечего. В рамках господствующих ныне представлений – все честно. Из– нос. Амортизация. Рынок хренов.
– А ты не шмаляй, – посоветовал Малянов. – Возьми вон книжку, да в кресло с ногами. И тащиться никуда не надо.
Бобка взглянул ему в глаза и честно сказал:
– Хочется очень.
– Ну, – сказал Малянов, – против этого возразить нече– го. Если нельзя, но очень хочется, то можно.
– Я и так стараюсь пореже. Понимаю же, что с башлями напряг…