Чтение онлайн

Я спросил её, не подождёт ли она минутку, пока я схожу за полотенцем и сигаретами. Она согласилась. Я ничего не сумел уловить в её голосе.

Я быстро сходил туда и обратно. Спросил насчёт купания. И выяснил, что она, Рэнди и Уоллас Дорн оставались в одежде. Уж не знаю, почему это имело значение. Но мне стало приятно. А вот до Мэйвис мне не было никакого дела. По мне так пусть хоть в витрине универмага "Мейси" себя выставит. Выходит, Мэйвис, сумела-таки добить то, что давно уже умирало. Добить окончательно.

И нет ничего тоскливее этого. Как это там говорится? Кому-то должно быть до вас дело. Хоть кому-то. Кто-то должен быть по-настоящему неравнодушен к вам. Это своего рода большой детский сад, и вы торопитесь домой с золотой звездочкой, приклеенной на лоб, чтобы вами восхищались. Или идёте домой с синяком, требуя наложить мудрёную повязку. Окружающий мир огромное холодное пространство. Люди умирают в чужих городах. Некрологи помещают на последних страницах. А шарик из грязи всё крутится, и по праздникам устраивают парады. Вам необходимо иметь кого-то. Возможно, по-настоящему всё умирает, когда вы, наконец, осознаете, что ей на вас наплевать, что она всплакнёт по вам, как это заведено, но с тем же оттенком наигранного драматизма в голосе, который я слышал, сидя там с Джуди, на ступеньку ниже неё. Это заставило меня ощутить холод и одиночество.

У меня возникла нелепая мысль, что у Джуди тёплые руки, и что я хочу, чтобы они обвились вокруг меня, и хочу, чтобы она сказала мне, что ей со мной спокойно, что я представляю для неё какую-то важность. Хотя, конечно, мне к ней не подступиться. Нет - пока она оставалась Джуди Джона - потому что она была как жонглёр. Она была занята тем, что удерживала параболу из сверкающих предметов, вращавшихся вокруг неё, и стоит только протянуть к ним руку, и они все попадают и разобьются, и представление будет сорвано. Вот только выглядело как представление, продолжаемое по утратившей смысл привычке.

Она сказала, что замёрзла и хочет одеться. Ветер чуть усилился.

Я вернулся в нашу комнату. Продукция "Феррис" на туалетном столике. Густой запах "Голубого неона" в комнате. Моя кровать, смятая после пьяного сна. Я стоял в комнате и чувствовал, как что-то происходит со мной. Вы движетесь по инерции. Вас поставили на беговую дорожку, и завели ключиком в спине, и вы бежите. С хорошим ключиком и хорошей пружиной, вы бежите всю свою жизнь. Но вот пружина соскакивает, или, возможно, ключ не провернули достаточное число раз. И внезапно вы обнаруживаете, что пробежали и остановились. Это был тот самый случай. Я остановился прямо там. Возможно, это точка для принятия решений. Или для переоценки ценностей. Я не знаю. Но я оставался недвижен на своей беговой дорожке, и ничего не поворачивалось, ничто не подталкивало меня. И случилась чертовски странная вещь. Я почувствовал себя свободным. Господи, я мог завести свою собственную пружину и вращать шестерёнки и найти себе новую дорожку. Я был рад, что всё остановилось. Никакого больше подстёгивания самого себя ради целей и желаний, которые стали бессмысленными. Никакой больше дурацкой беготни. Здоровье, голова на плечах и хорошее пищеварение. Я мог рубить лес, торговать машинами, выращивать кукурузу. Да что угодно. Расшибиться в лепёшку ради тех целей и желаний, какие сам выберу, и я хотел, чтобы это началось с прогулки по просёлочной дороге по местам, в которых я никогда не был.

Я стоял в этой спальне, которую делил с чужим мне человеком, и меня разбирал смех. Я оделся, причесал волосы, вышел на улицу и двинулся, огибая дом, в сторону заднего двора. Мне не хотелось никого видеть. Мне хотелось быть там, где темно, повнимательнее присмотреться к себе и попытаться выяснить, что, всё-таки, со мной произошло. Я какое-то время шёл вокруг дома. Мои ботинки похрустывали гравием. Было холодно, и я сходил обратно, чтобы взять пиджак потеплее. Мэйвис валялась на кровати, ныла и хлюпала носом. С таким же успехом я мог бы находиться за сто миль отсюда.

Я вернулся на улицу, и Джуди заговорила со мной из тени возле дома, до смерти меня напугав. Она сказала что-то непонятное насчёт того, как бегать по воздуху, а потом начала издавать самые невероятные звуки, какие я когда-либо слышал от женщины. Какое-то завывание, сквозь стиснутые зубы, что-то вроде спазмы, от которой её согнуло пополам, и у меня ушло несколько секунд на то, чтобы осознать - она пытается сдержать рыдания. Я подвёл её к нашей машине, усадил внутрь, обхватил руками, прижал её лицо к своей груди и сказал ей - давай.

И она выплеснула. Всю вселенскую скорбь. Плакала как ребёнок. Из-за тысяч вечеринок, на которые её не пригласили. Из-за сотен поломанных кукол. Из-за любви, теряемой десятки раз. Она больше не была Джуди Джона - лицом на голубом экране, в сопровождении духовых и струнных заставлявшей надрывать животы от хохота собравшуюся в студии публику. Плачущая девушка в моих руках. Да, ну и дела. Это то заставило меня задуматься о людях, которые женятся на звёздах большого экрана - этих безвестных докторах, импресарио и сценаристах. Выпадает ли им такое? Отогревать в своих руках беспомощных звёзд? Ореол так ярок, барабаны так грохочут, что вы забываете про то, что они женщины. Женщины в том, что касается слёз. Женщины с хлюпающим носом, с головной болью, лосьонами и страхами. Женщины, которые обжигают пальцы, у которых рвутся бретельки, которые проклинают спустившиеся петли на новых чулках, храпят, когда спят на спине, следят за своим весом, баюкают своих сестричек, потеют в жару, болтают в холод, сморкаются, мечтают о платьях, грустят. А как же иначе. Они - люди и они женщины. И, как людям, им тоже не чуждо это чувство невыносимого одиночества.

Я держал Джуди до тех пор, пока всё это не прошло, пока она не справилась с этим, подавив свои всхлипывания, жадно высморкавшись, отодвинувшись от меня, задрав подбородок, и, как я подозревал, уже начиная на меня злиться за то, что я был там и видел, как это случилось.

Мы немного поговорили. Я чувствовал, что она перестала на меня злиться. Я положил ладонь ей на плечо. Как бы невзначай. Она прильнула щекой к моей руке, а потом, повернув голову, легонько провела губами по тыльной стороне моей ладони. Быстро скользнула в мои объятья, когда я потянулся к ней.

Я помню, как я впервые поцеловал девочку. Кажется, мне было почти тринадцать. Это была традиционная игра. В почту. Ее звали Конни, держалась она очень робко. У неё дрожал голос, когда она сказала - у неё есть заказное письмо для Пола. А я вообще чуть не умер. Девчонки! Бог ты мой! Девчонки! Я был исполнен высокомерного мужского презрения. Но должен был довести дело до конца. Я попался в ловушку. Почта находилась в тёмном конце прихожей. Она дожидалась меня там. Наклонив голову. Я собирался лишь быстро, отрывисто чмокнуть её куда-то там в лицо. Вы помните, как это было? Их аромат? Первое осознание? Эти губы, потрясающе, невероятно мягкие. У вас в голове сложилось некое представление. Девчонки! Жалкие создания. А эти губы взяли ваше представление, основанное на ожесточённом неприятии, подкинули в воздух, и оно приземлилось оборотной стороной кверху, и совсем внезапно возникли сотни тайн, требующих своего разрешения. Из презренных созданий они внезапно превратились в источник всех горячек. Казалось бы, вам не пережить снова этого первого поцелуя. Никогда. Но каким-то образом губы Джуди стали первыми, переворачивающими все ваши представления с ног на голову, так, как это всегда происходит. Сметая всё известное, возводя вместо него череду новых неизвестных величин.

Потом она зашевелилась, вывернулась и ушла. Прочно запечатлев у меня на губах то, чем она была, и намёк на то, чем она могла бы стать. Навсегда. И у меня хватило глупости подумать, что для неё это было бессмысленно, также бессмысленно, как для меня. Слишком много мужской подозрительности. Возможно, слишком часто обжигался. Не осознавая, что импульс должен быть взаимным, чтобы вообще был какой-то импульс. И быть чем-то, что не слишком часто используешь, не слишком часто отдаёшь. Поцелуй. Бог мой, сколькими влажными поцелуями украдкой обменивались в любой из субботних вечеров? Или у вас на кухне, когда вы в последний раз собирали гостей? И как много из них перерастало из поцелуев в ласки в мотеле, кульминацией которых становится акт, достигающий своего непотребства уже только через одну свою бессмысленность? Наверное, я старомоден. Установившийся порядок вещей, ощущение чего-то хорошо знакомого и ограниченность сталкивают вас с края портика, прямиком в презрение и отвращение к самому себе. И если вы едите пищу, приправленную специями, так чего уж там - можно и чашку горячего кофе выпить.

Здесь всё было честно, и она облокотилась спиной о дверцу машины и сказала мне об этом, и сказала, что это конечная остановка на автобусном маршруте, вылезла и ушла от меня. Но не раньше, чем я наплёл что-то маловразумительное насчёт того, чтобы исключить из этого расклада Мэйвис. Зная, когда я это говорил, что это слишком скоропалительно и слишком нелепо. Она один раз оглянулась назад. Бледное лицо поворачивается, выхваченное светом.

Я посидел в одиночестве.

Ну же, будь большим мальчиком, Пол. Веди себя по-взрослому. Ты только что поцеловал знаменитость. Это ошеломило вас обоих- если допустить, что она не играла. (Я знаю, что не играла! Я это знаю!) Вы оба расстроены тем, что произошло с Уилмой. (Нет. Мы расстроены другими вещами. И мы можем стать ответом друг для друга, потому что я знаю, что мы хотим одного и того же.) И обстановка тут сумасшедшая. Среди таких декораций тянет на глупости. (Хотя то же самое случилось бы и во время прогулки на пароме за десять центов, и в общественном парке, и на пикнике, и на балконе. В точности то же самое, стирающее всё, что происходило до настоящего момента.) А ты неисправимый романтик, Пол. Всегда выискиваешь верёвку из волос, свисающую с высокой каменной башни, всегда готов привязать знамя к своему копью. (Но до сих пор всё никак её не находил. Всегда высматривал не в тех башенных оконцах. Наряжался не в тот цвет.) А она девушка занятая, и на следующей неделе, повстречав тебя на улице, в какой-то момент посмотрит озадаченно, а потом, быть может, вспомнит, как тебя зовут. (С ней это случалось, так же, как и со мной.) Да и в любом случае, дружище Пол, ты женат и всё это завязано с твоей работой. Ты не бросишь всё это вот так, вдруг, из-за того, что тебя угораздило жениться на той женщине, которая, временами может быть редкостной дурой. (Глупой, злобной, неглубокой и фальшивой. Слишком эгоистичной, чтобы стать матерью. Предсказуемо неверной - если этого ещё не произошло, значит, скоро произойдёт. На женщине, которую ты интересуешь только в качестве кормильца.) Так что брось ты это, Пол. (А что если ты не можешь? Что если это не подвластно твоей воле?)