Чтение онлайн

Алевтина отстранила парня и отозвалась:

– Я здесь, Коля, подышать вышла.

'Да ведь ей за шестьдесят', - озарило Севу. Целовался со старухой! Чувства стыда и досады овладели им, внесли в душу смятение, хаос в мысли.

На крыльцо вышел партнер по преферансу.

– А, вот вы где... Сева, пойдём, поговорим.

'Ну, вот. Сейчас он еще за мамину честь вступится. Неужели видел? Или догадался?'.

Когда отошли достаточно далеко, Николай сказал:

– Ты Сева, на Алевтину не обижайся. Ведьма, она ведьма и есть. Я по молодости переживал сильно, а сейчас отношусь к её выходкам поспокойней. Ведь будь она мужчиной, никто бы и внимания не обратил: подумаешь, шестьдесят пять - 'седина в бороду, бес в ребро'. А к женщине другое отношение.

Сева молчал, сочтя это самым лучшим в данной ситуации.

А Николай продолжил:

– Обычно она чары не сильные наводит, так что за здоровье не беспокойся. Но я на всякий случай попрошу Ирму, что бы она проверила и зачистила, если что. А ты, это... Не рассказывай никому, лады?

2

Обратно с 'субботника' возвращались смурными. Клевали носами, сопели, кто-то даже похрапывал: не выспались, да и малость перебрали, накануне. Но были и такие, кому все нипочем.

Трое мужиков 'в возрасте', как ни в чем не бывало, извлекли из сумок заначки. Разлили. Предложили и Всеволоду: тот все переживал, заново, вчерашнее приключение с Алевтиной. Сева пить не стал, однако поддержал беседу, постоянную спутницу всякого российского застолья, пусть даже оно происходит где-нибудь у заднего крыльца продмага, среди пустых ящиков, или, как сейчас, в поездке.

– Вы у Солнцева трудитесь?

– Да.

– Всеволод Кириллович?

– Да... А откуда вы меня знаете?

– Ну, батенька, у нас институт маленький... Все всё знают. Кстати: Арнольд Адольфович.

– Очень приятно.

Назвались и двое других. В лицо Сева, конечно, знал всех, или почти всех, институтских, но по-настоящему только начинал знакомиться.

Мужики, выпив и закусив остатками колбасы, предались воспоминаниям, благо свежий человек подвернулся. Сева не стал лишать 'старичков' удовольствия почесать языки, да и самому было интересно: собеседники-то попались не совсем обычные.

Арнольд Адольфович, маленький, кругленький живчик, рассказывал:

– ... Еще перед войной было дело: покупали наши что-то там у американцев. Что-то для самолетов. Денег, естественно, в стране нет, утварь церковную и картины стоящие уже продали, золота жалко - что делать? А тут штатовцы сами проявляют инициативу: а хотим, говорят, на обмен, русский драгоценный камень. А, именно - александрит. Но тот камень не то что редкий, а очень редкий. Если говорить о ювелирно пригодных образцах. Интересен он тем, что при дневном свете зеленый, а при свете свечи, допустим, малиновый. Вот, к нам и приезжает представитель ГПУ или НКВД, не помню, как они тогда обзывались. Идет к директору. Тот перепихивает на руководителя подразделения новых форм. Ванадий Павлович тогда был у них руководителем. И что придумал Ванадий? Взять простой искусственный корунд, красный, и заставить его терять цвет под солнечным светом. Как? Элементарно: добавить примесь ванадия! Вот такой у него вышел, хе-хе, каламбур.

– И что, получилось?
– удивился Всеволод.

– А то! Американцы уже потом, спустя время, сами наладили производство таких, с позволения сказать, александритов, даже запатентовали придумку нашего Ванадия, как собственное изобретение! Хе-хе.

Сева был немного разочарован: думал, расскажут о колдовстве каком-нибудь, о магии, а тут... технический трюк просто.

– Далась вам эта магия, - сказал, посмеиваясь, Доктор (так называли сверстники второго участника 'застолья').
– Думаю, что всякий истинный ученый немного волшебник... или, по крайней мере, иллюзионист. Литераторы привыкли изображать нас рассеянными чудаками, беспомощными в повседневной жизни, такими, знаете, 'не от мира сего'. Заблуждаются! Вот, в качестве примера, малоизвестный факт из биографии известного итальянского ученого, жившего в Пизе. Он подрабатывал на жизнь тем, что спорил с заезжими туристами на деньги: что быстрее упадет с башни, ядро железное или бумажное ядро в деревянном ящике, трехфунтовое или двенадцатифунтовое? И достижения фундаментальной науки приносили ему немалый доход!

Посмеялись. Сева, напустив на себя умный вид, добавил:

– Наверное, ядро в ящике будет дольше падать: сопротивление воздуха больше. Только разница во времени ничтожная, и ею можно пренебречь.

Молчавший до сих пор Савич, долговязый мужик в очках с толстенными стеклами, усмехнулся:

– Пренебречь, говорите... Как сказать. Помню случай: человек за воздух, как за соломинку ухватился... Я тогда у 'естественников' работал, и ездил в командировки с геологическими партиями. На приполярном Урале было. Вертолет вез домой с вахты бригаду проходчиков. Мужики, как обычно, выпивали. Одному закурить захотелось, что в вертолете запрещено категорически - в салоне емкости с горючим находятся. А тому - море по колено. Сидит, дымит. Заглядывает к ним ботмеханник, и на мужика: 'Ты чего делаешь! А ну, бросай курить здесь!'. Проходчик, спьяну, понял приказ в буквальном смысле. Прежде чем бортмех успел ему помешать, открыл входной люк, окурок выбросить. Ну и, вслед за охнарем, сам вывалился. С высоты нескольких сотен метров падал. Комментарии, как говориться, излишни. Но! Мужик в свое время в ВДВ служил. И, постарался, как его учили, погасить, на сколько возможно, скорость. Раскрылился в тулупе своем. Перед ударом сгруппировался. Спасло его, в первую очередь, конечно, то, что упал на заснеженный склон. Но и грамотное поведение не последнюю роль сыграло. Отделался переломом конечности. Только ведь удача, она дама капризная: сегодня так повернется, а завтра - другим местом. Вот и проходчик не избежал-таки печального итога. Он так усердно обмывал свое чудесное спасение, что однажды уснул, пьяный, на улице, и замерз насмерть. В этот раз не помог и тулуп.

Помолчали. Разлили по второй. Выпили.

– Савич,- обратился к долговязому Арнольд Адольфович, хрумкая огурчиком, - расскажи, как у вас проходчик лошадь напугал.

– Да, - с готовностью откликнулся Савич, - был такой случай. Один проходчик, Вася, здоровый жлоб, придумал, как, не вылезая из спального мешка, выходить по нужде. Прорезал дырки и, как приспичит, сунет ноги в сапоги и прямо в спальнике идет за палатку. Раз после смены работяги отсыпались до обеда: у них выходной был. Васе забожалось выйти. Он, как обычно - ноги в сапоги и на улицу. А тут начальство подъезжает к лагерю на лошади. Ну, лошадь видит, спальный мешок идет навстречу, напугалась, бедная, как заржет и в сторону от этого приведения! Начальство - кубарем с лошади. Досталось потом Васе за рационализацию.

– Не оскудела земля русская талантами!
– воскликнул Доктор.
– Изобретатели-самородки. Ломоносовы!.. Кстати, о Михайло Васильевиче. Он, как известно, утверждал: 'Если где-то убавится, то в другом месте, обязательно столько же прибавится'. Почему-то принято считать, что Ломоносов пришел к такому умозаключению, проводя химические опыты. На самом же деле эта взаимосвязь касается в первую очередь экономики, и была выявлена будущим академиком еще в Холмогорах, когда юный Миша торговал рыбой.

Подвыпившие кудесники-ученые дружно рассмеялись. Доктор, как в дальнейшем узнал Сева, любил сочинять байки и анекдоты о знаменитых людях, по-своему интерпретируя знакомые всем факты.

Разговор катился, перескакивая с пятого на десятое. Известное дело: обо всем на свете успевает поговорить русский человек за чаркой вина.

– Кстати, об экономике, - открыл новую тему Арнольд Адольфович.
– Помню, был я в Ленинграде в командировке. Году в сорок седьмом, пожалуй. И надо же, порвался ботинок, стала подошва отходить, просить каши. Я - к мужичку, что в будке сидит, и ботинки с сапогами починяет. Снял ботинок, сижу, жду... Он его прошивает и у меня спрашивает: 'А сам-то, кто по профессии?'. Что ответить? Колдун? Волшебник?

Компания понимающе захихикала.

– ... Ну, я и говорю чистую правду, как в трудовой книжке и командировочном удостоверении записано: 'Старший научный сотрудник'. Молчит сапожник. Переваривает услышанное. А после и выдает: 'Плохо в наше время без специальности'.

– Дак, это завсегда так было... Кто руками умеет работать - с голоду не помрет... Один знакомый слесарь говорил: 'Меня цена на водку не колышет. Пусть себе повышают. Видишь эту деталь?! Она как стоила бутылку, так и будет стоить!'. Ха-ха-ха.

– Вот! Умеют люди... А мой-то, лоботряс, пока учился в университете, все письма слал: вышлите, мол, денег... Мы, в свое время, стеснялись у родителей просить. Вагоны разгружали ночами... Да, о чем это я? А, так вот. Письма сынуля перестал писать - телеграммы в ход пошли. Под конец прислал такую: 'Пятьдесят. Миша'. Я ему тоже послал: 'Не шикуй зпт не подписывайся тчк Я и так знаю что ты Миша тчк'... До сих пор сидит, фактически, у меня на шее. Хоть у самого взрослые, уже, дети...

– А в каких годах ваш сын учился?
– спросил Сева.