Всего лишь пепел
Шрифт:
Не помню, сколько я ждал своей очереди на исповедь, сколько исповедовался — время там вело себя совсем не так, как здесь. Мне так показалось, что я вообще пробыл в этом храме часа три, а оказалось — почти сутки. И бойцы о том же говорили. Все исповедовались, слушали проповеди, беседовали со священниками. Даже Саня Риехакайнен подошел к аналою, к тому самому батюшке с бархатным голосом.
Мы еще не устали от бесед, как отец настоятель храма возгласил:
«Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа...» Это началась Божественная литургия. Она пролетела на едином вздохе и в конце мы все причастились Святых Таин.
После отпуста и благословения разбирали оружие.
«Мальчики, будьте готовы к неожиданностям, — предупредила Анна Васильевна и добавила: — но это пустое. Главное, помните, о чем тут говорили: вам за Россию ответ держать пред Богом, перед вечностью. Помните это!»
Не знаю, как кому на сердце легли ее слова? Но её услышали, это я как командир говорю, которому бойцы худо-бедно доверяют и душу свою иной раз открывают...
Итак, мы пошли на выход. Вдруг что-то зашумело, вроде бы даже была вспышка света, и мы все разом оказались на площади в центре деревни. Остальное вы знаете. Но одно могу утверждать: бойцы действительно как-то изменились, матюгов не слышно, да и разговоров пустых, всё думают о чем-то. А капитан Ободов признался сегодня, что обязательно сделает предложение той девушке, Ульяне.
— Да уж! — Пузынёв потер застывшие ладони. — Не знаю, что и сказать. В общем, мозги вам прополоскали как надо! И всё эти мерзкие старухи…
— Какие старухи? — насторожился Васнецов.
— Эти, из конфетного домика. Аферистки!
— Это вы про Анфису Сергеевну и Анну Васильевну? — с каменным лицом майор медленно поднялся из-за стола. — Они же, как родные мне теперь, как две мои заздравные свечки, как две лучшие жизненные минутки, которые и могут придти только вот так, случайно, потому что предвидеть, предугадать их невозможно. Не надо больше про них, подполковник, или…
— Или что? Прольется кровь? — перебил Пузынёв. — Так я хочу тебе сказать, что этим знакомством ты целиком и полностью обязан мне! Это я организовал ваши учения в деревне. Думал, вы там пошумите, погремите, народишко-то оттуда и поразбежится. Потому что достали выше крыши с их церковью! Ничего, они теперь на примете, на подозрении, я их еще под нужную черту подведу!
Майор смотрел на него, широко раскрыв глаза. Кулаки его то разжимались, то с силой сжимались.
— Ну и сволочь ты, подполковник! — сказал он, растягивая слова. — Пошел вон! Я же тебе душу раскрыл, а ты в нее нагадил. Лучше на глаза не попадайся. А услышу что-то плохое про деревню, убью!
— Пуганые, не пугай! — ответил Пузынёв, но терпение майора испытывать не стал: кто их знает, контуженых? Он поправил на голове фуражку и быстрым шагом вышел из кабинета, на ходу бросив:
— За угрозы еще ответишь, это тебе так с рук не сойдет.
На улице за ним увязалось несколько бездомных псов, здесь на городском отшибе они водились в особенном изобилии. Клянча еду, — так уж принято у этого бродячего племени, — они сквозь зубы рычали.
— Прочь! Нет ничего для вас! — рявкнул Пузынёв, открывая дверь служебной «Волги».
Шофер, разгоняя собак, нажал на клаксон и резко утопил в пол педаль газа. За машиной протянулся длинный шлейф дыма.
* * *
Двигайся, не торопясь,
и день твоего мщения придет.
Херберт Ф.П.
В Воскресенье тридцатого ноября зима, наконец, проявила решительность, поднялась во весь рост, занесла над горизонтом ногу и, перемахнув крохотную Эстонию, шагнула из Финляндии прямо в Большие Росы. Кусты у дороги и не выкошенная в поле трава, схваченные морозом, покрылись белой щетиной. Потом разом побелел воздух — первая небесная армия снежинок, кружась, наступала на окрестные леса, поля и озера…
Василий Петрович, поглядывая в окно, на снегопад, согревал в ладони бокал с коньяком. Это был очень дорогой коньяк — французский «Lheraud» 1957 года. Прислала его несколько месяцев назад мадам Элиза, супруга владельца небольшой торговой сети «Fraud and theft» Аркадия Цодиковича Глинтвейнова, как знак внимания и дополнение к основной благодарности от мужа. Благодарили же они за освобождение из-под стражи их единственного сына, тоже владельца сети, только по распространению наркотиков. Но что там говорить? Каждая бутылка в коллекции Василия Петровича могла бы поведать свою собственную занимательную историю! А ведь в собрании этом числилось немало достойных персонажей, например, «Louis Royer», «Chateau de Beaulon» или «Delamain». Но среди коньяков «Lheraud» от Глинтвейновых был призван царствовать! Ради живущего в нем аромата пряностей и сушеных фруктов, ради бархатистого и округлого его вкуса стоило жить! И огонь в камине, потрескивая, твердил о том же. Василий Петрович слушал и наслаждался. А ведь еще вчера вечером он думал, что жизнь его кончилась…
Все последние ноябрьские дни Василий Петрович провел в городе, буквально каждую минуту ожидая новых неприятностей по службе. Ночевал дома, борясь с чувством глубокого дискомфорта. В субботу вечером он случайно стал свидетелем телефонного разговора сына Юры. Тот увлеченно рассказывал кому-то о некоем необычном человеке.
— Представляешь, он фундаментный блок поднимает и на плече несет. Да это еще что! Говорят, что он жеребца на плечах переносил. От его крика валятся заборы! Макарий еще и не то может!
«Макарий… Макарий…», — мысленно повторил Василий Петрович. Знакомое имя… Откуда? И тут он вспомнил огромного бородатого деда, про которого рассказывал ему тезка Увин. Но причем тут Юрик? Какая связь у него с этим мужичьем из Больших Рос?
Он заглянул в комнату сына и пальцами правой руки постучал по запястью левой: дескать, заканчивай! Тот скорчил гримасу, но трубку положил.
— Ты о ком это говорил, о каком Макаре? — спросил он сына, едва себя сдерживая.
— Пап, да ты его не знаешь, так, один дядька интересный, — попытался уклониться от объяснений сын.
— Это не тот ли из Больших Рос, с бородой, как болотная тина?
— Как тебе сказать? — Юрка пожал плечами, но взглянув еще раз на отца, признался: — Да тот, — очень любопытный человек. Он раньше борьбой занимался, в цирке выступал, разгибал там подковы, закручивал на руку стальную арматуру. Потом уверовал и все это бросил.
— Ага! И начал клоунадой заниматься, бороду до пупа отрастил, как у старика Хоттабыча.
— Пап, он теперь помогает храмы строить.
— Лучше бы дороги строил, они вон, какие у нас дрянные. А храмов и так больше нормы стоит. И вообще, что это я должен с тобой объясняться? Я же тебе русским языком говорил: там живут наши враги, они желают нам зла и наша цель — не дать им себя победить.
— Да ерунда это пап, — волнуясь, Юрка передвигал с места на место по журнальному столику аудио — и видеокассеты, — никому они зла не желают, они просто не умеют это делать, наоборот, только и думают, как кому-нибудь помочь.
— Они думают о том, как мозги кому-нибудь закомпостировать, особенно пацанам, — Василий Петрович наклонился и сгреб все кассеты в одну кучу, — да и как бы ты успел разобраться в них, ведь человек не книжка с картинками, его с первого раза не поймешь?
— Так я ж несколько раз к ним ездил, всю неделю, было время разобраться! — с довольным видом выложил Юрка.