Чтение онлайн

Все это, естественно, изначально подразумевает, что у нас нет никаких этических или моральных обязательств, чтобы обеспечивать безработным социальную защиту. Это вопрос о ценностях, который снова возвращает нас к иудейско-христианской морали, кирпичной стене, на которую то и дело натыкаются доктрины объективистов. В основе темы вторых дебатов — два любимых конька объективистов: альтруизм и внутрисемейная зависимость. «За многие столетия всем нам вдолбили в головы, что во всем есть в том числе и религиозный аспект. Поэтому огромное чувство вины твердит нам, что мы обязаны быть сторожами братьям своим», — заметил Колвин. По поводу чувства вины я с ним согласился, как согласился бы на моем месте любой еврей.

И я предположил, что стоит пройти этот путь до конца и перевести борьбу обозначенных взглядов в противостояние между объективизмом и иудейско-христианской моралью. Почему бы не пригласить на вторые дебаты, скажем, католического священника?

«Да, конечно, мы постоянно говорим об этом: если вы объективист, то вы атеист, — согласился Колвин. — Поэтому дело едва ли дойдет до дискуссии со священником по вопросам морали. Я думаю, объективист откажется от подобной беседы на том основании, что мораль религиозных людей основана на мистицизме, который мы полностью списываем со счетов. Ведь за тем, что основано на мистицизме, не может стоять настоящей морали».

Было любопытно наблюдать, как христианскую доктрину возрастом в две тысячи лет столь небрежно отправляют в мусорную корзину, однако на меня произвела сильное впечатление искренность и прямолинейность Колвина. Этот человек не бросал слов на ветер, чему, вероятно, и был обязан своим успехом в качестве менеджера хедж-фонда и возможностью выйти на пенсию в таком раннем возрасте. (Келли предпочитал говорить о «полуотставке», но я не видел здесь никакого «полу-». Я знаком с настоящими пенсионерами, старше шестидесяти пяти, а они работают куда больше, чем он, — в каком-нибудь супермаркете вроде «Walmart» или занимаясь продажами по телефону.) Колвин выразил надежду, что дебаты повлияют на мышление зрителей, усилят или ослабят их веру. «И то и другое — только на пользу. Взять, к примеру, капитализм. Вы приглашаете какого-нибудь думающего человека от демократов, и у вас есть Джон Эллисон, человек невероятно вдумчивый, ясно излагающий свое мнение по поводу капитализма. Предположим, они сойдутся в дебатах. В данный момент у меня есть определенные убеждения, но что случится после дебатов, если представитель демократов выдвинет неожиданные, веские доводы в пользу своей позиции? Я их запомню и, придя домой, постараюсь обдумать».

После этих слов я пересмотрел свое мнение о Колвине как о человеке, не бросающем слов на ветер. Можно изменить мнение людей по каким-нибудь второстепенным для них вопросам: например, о моющем средстве или о каком-то конкретном политике. Но чтобы поменять основополагающие убеждения, простой болтовни, как правило, недостаточно. Однако в следующий момент мой собеседник развил свою мысль: «Если я буду думать о новых для меня идеях достаточно долго и упорно, а затем по какой-то причине отвергну их, то мои собственные убеждения окрепнут, потому что я подверг их сомнению». Возможно, помимо воли самого Колвина эти его слова напомнили мне о том, какую истерику закатила Айн Рэнд, пытаясь выбраться из гостиничного конференц-зала в 1967 году.

Я невольно закивал: не делая вид, будто согласен, и даже не от усталости — я действительно был согласен с Колвином. Но ведь этот бывший менеджер, рационально мыслящий и приятный в общении, тоже не верил в пользу пособий по безработице, а подобная позиция, стань она законом, может отбросить Америку далеко назад: в те дни, когда жители Великих равнин умирали с голоду на окраинах равнодушных городов. Я сильно сомневаюсь, что отставной менеджер хедж-фонда, сидевший передо мной, стал бы настаивать на своей позиции, сделайся он дальнобойщиком вместо того, чтобы пойти в финансисты. И он не стал бы в этом случае другой личностью. Просто не в рациональных личных интересах дальнобойщика ратовать за отмену пособия по безработице. Точно так же, как не в рациональных личных интересах Айн Рэнд было отказываться от программы Medicare, когда она стала старой и больной. Но нет сомнений, что противиться программам, которые гарантируют выплату пособий по безработице, продуктовые карточки и бесплатное медицинское обслуживание, — в рациональных личных интересах очень многих менеджеров хедж-фондов, банкиров и прочих богачей, лишенных социального сознания. Какое им дело, если мы вернемся во времена гувервилей? Им-то не придется там жить. В этом и состоит их эгоизм.

«Это вопрос нравственности, — сказал Колвин. — Это дискуссия о нравственности».

С этим я не мог согласиться. В конечном итоге национальные дебаты о правах и системе социальной защиты сводятся к вопросу о том, права ли Айн Рэнд, когда воспевает капитализм и ставит знак равенства между рынком и свободой, между правительством и «пушкой». Однако ее система верований выходит далеко за пределы бизнеса, финансов и вопроса о том, нравственно ли лишать правительство его функций и урезать программы поддержки неимущих. Рэнд умудряется просочиться в дискуссии, не имеющие отношения к деньгам и капитализму.

И вот здесь волосы действительно встают дыбом.

Читая интервью Ярона Брука в «Jerusalem Post», где лидер объективистов, рожденный в Израиле, принимает сторону арабов, когда вопрос заходит о частной собственности, [113] можно прийти к выводу, что при столкновении религии, предрассудков и частной собственности объективисты всегда предпочитают собственность.

Однако на самом деле это не совсем верно.

В 2010 году одна проблема, связанная с правом собственности, разрослась до национальных масштабов. Я имею в виду вопрос о том, имеют ли нью-йоркские мусульмане право построить мечеть и культурный центр всего в паре кварталов от «Ground Zero» — того места, где стояли башни Всемирного торгового центра. Противоборствующие стороны были обозначены недвусмысленно: частная собственность против правительства, которое изо всех сил (и безуспешно) пыталось положить конец противостоянию. Мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг сказал: «Дело в том, что это здание находится в частной собственности, и владельцы имеют право использовать его как место для молитвы». [114] У Рэнд был радикальный взгляд на частную собственность. «Право на жизнь — источник всех прав, а выражаются они в первую очередь в праве на собственность. Без права на собственность другие права не имеют смысла», — говорила она в «Добродетели эгоизма». [115]

Однако объективисты, которым вроде бы полагается отстаивать частную собственность, выступили против строительства мечети рядом с «Ground Zero» и призывали правительство использовать вовсе не метафорическую, а самую настоящую «пушку» для предотвращения строительства. Леонард Пейкофф в июне 2010 года озвучил официальную позицию объективистов в подкасте, который доступен в Интернете: «Во всех возможных разрешениях должно быть отказано, а если это их не остановит и они построят мечеть, правительство должно разбомбить ее, сровнять с землей». Разумеется, предварительно эвакуировав людей, но «без какой-либо денежной компенсации владельцам собственности». [116]

Здесь прекрасно видно, как здравый смысл наталкивается на то, что Рэнд называла «трайбализмом», — на предубеждение против мусульман, причем трайбализм побеждает. Одно дело выступать против появления мечети на том месте, которое столь памятно выжившим 11 сентября: точно так же люди протестовали в 80-е годы против учреждения в Освенциме монастыря.

Однако видеть в этой мечети вражеский форпост, не имея к тому никаких оснований, значит, очертя голову ринуться в пучину предубеждений. Рэнд порицала всякие предубеждения в статье 1963 года о расизме, которая была перепечатана в антологии «Добродетель эгоизма». Она называла расизм «самой низшей, откровенно жестокой и примитивной формой коллективизма». [117]

Рэнд всегда охотно занимала непопулярные позиции, поэтому вполне могла бы поддержать строительство мечети, если бы дожила до 2010 года. Но я склоняюсь к мысли, что все-таки не поддержала бы, потому что ближе к концу жизни на нее снизошло некое озарение: она вдруг осознала то, на что всегда закрывала глаза, — собственную принадлежность к еврейскому народу. Это признание своего наследия, как мне кажется, проявилось ивее произраильской позиции, которую она публично заняла в 1970-е годы, а не публично — еще раньше. Барбара Бранден сказала мне, что это произошло, скорее всего, в конце 1950-х годов.