Чтение онлайн

Не мгновенный — постепенный. Час воздействия — неделя роста. Эран начал тайно применять это в огороде матери. Результат — Мара не могла поверить своим глазам, когда капуста выросла в два раза больше обычного.

Лечение мелких ран — базовое целительство. Направленный поток Эфира в повреждённую ткань, ускоряющий регенерацию. Порез — затягивается за минуты. Синяк — рассасывается за часы. Грэм предупредил: серьёзные раны и болезни — это уровень Адепта-целителя. Не лезь.

К концу первого года ученичества Грэм провёл оценку.

Они сидели на поляне. Закат. Оранжевый свет сочился сквозь кроны. Грэм — на своём привычном месте, на поваленном стволе. Эран — напротив, на земле, скрестив ноги.

— Резервуар, — сказал Грэм. — Объём Эфира, который ты можешь удержать одновременно. У тебя — уровень крепкого Ученика. Для девятилетнего — исключительно. Каналы растут вместе с телом — к пятнадцати годам, если не повредишь их, выйдешь на уровень Адепта. К двадцати — возможно, Мастера.

Пауза.

— Контроль. Точность управления Эфиром. Здесь ты — уже на уровне Адепта.

Может быть — сильного Адепта. Твой взрослый разум — преимущество, которого нет ни у одного ребёнка-мага. Ты думаешь как мужчина, а колдуешь как ребёнок.

Странная комбинация. Эффективная.

Грэм кашлянул. Коротко, сухо. Отвернулся. Рука метнулась ко рту — и убралась.

Быстро. Но Эран заметил: на пальцах — красное. Мазнул о штанину. Спрятал.

Кровь.

Эран открыл рот — спросить. Закрыл. Не сейчас. Грэм не любил вопросов о себе.

Это — потом.

— Скорость обучения, — продолжил Грэм, как ни в чём не бывало. — Формулы.

Ты осваиваешь формулу в среднем за три-четыре дня. В Ордене средний ученик — месяц. Талантливый — две недели. Ты — быстрее самого талантливого ученика, которого я видел. В разы.

Он посмотрел на Эрана. Долго. С тем выражением, которое Эран видел в первый день — на поляне, когда показывал камешки. Уважение. Тревога. Надежда.

И что-то ещё. Что-то, что Эран не мог назвать.

Только потом — много позже — он поймёт. Это была печаль. Печаль человека, который нашёл то, что искал всю жизнь, — слишком поздно.

— Ты — лучший ученик, которого я когда-либо учил, — сказал Грэм. Тихо.

Просто. Без пафоса.

Пауза.

— И это меня пугает больше всего.

Они сидели молча. Закат догорал. Птицы устраивались на ночь — последние трели, шорох крыльев. Лес погружался в сумерки.

Эран смотрел на старика — на этого странного, сломанного, гениального человека, который тридцать лет прятался в лесу и нашёл в восьмилетнем мальчике смысл, от которого отказался три десятилетия назад.

— Грэм.

— Что?

— Спасибо.

Старик фыркнул. Отвернулся.

— Иди домой. Мать будет волноваться.

Эран встал. Отряхнул колени. Пошёл.

У края поляны — остановился.

— Грэм.

— Ну?

— Вы кашляете кровью. Я вижу.

Долгое молчание. Спина старика — неподвижная, прямая — слегка дрогнула.

— Иди домой, Эран, — повторил он. Тише. Глуше.

Эран ушёл.

Но запомнил. Красное на пальцах. Быстрое движение — спрятать. Кашель, который становился чаще. Паузы, которые становились длиннее.

Грэм умирал. Медленно. Тихо. Как свеча, которая догорает до основания.

Эран шёл через темнеющий лес — домой, к ужину, к каше, к маме, — и думал:

«Сколько у нас времени?»

И не находил ответа.

Девять лет.

Полтора года ученичества. Полтора года рассветов на поляне, формул в голове, Эфира в каналах. Полтора года — и Грэм стал для него больше, чем учителем.

Он стал — якорем.

Не отцом. Тэрн был отцом — тихим, надёжным, тёплым. Грэм был другим. Грэм был тем, кто понимал. Единственным человеком в двух мирах, перед которым Эрану не нужно было притворяться. Не нужно было играть ребёнка, коверкать речь, прятать мысли. С Грэмом он мог быть собой — взрослым разумом в детском теле, магом-самоучкой, аномалией, которая не должна существовать.

Грэм ворчал. Называл его «мелким наглецом», «ходячей катастрофой», «головной болью в детской упаковке». Грэм злился, когда Эран делал ошибки. Грэм радовался — сдержанно, одним углом рта, — когда Эран делал прорыв. Грэм рассказывал истории — о мире, об Ордене, о магии, о людях, которых знал давным-давно.

Но о себе — молчал.

Эран не давил. Ждал. Он умел ждать — два года в теле младенца научили терпению лучше любого монастыря.

Грэм расскажет сам. Когда будет готов.

Октябрь. Первые заморозки. Лес пожелтел, побурел, начал осыпаться. Поляна покрылась ковром из листьев — рыжих, золотых, бордовых. Красиво. Холодно.

Они сидели у костра. Грэм разжёг его руками — не магией. Принципиально.

«Огонь из Эфира — для боя. Огонь из дров — для тепла. Не путай,» — говорил он.

Эран грел руки. Грэм сидел напротив, завернувшись в волчью шкуру — единственную приличную вещь, которая у него была. Кашлял. Чаще, чем месяц назад. Чаще, чем неделю назад.

— Грэм.

— Что?

— Расскажи.

— Что рассказать?

— Почему ты ушёл.

Тишина. Треск дров. Искры — вверх, в тёмное небо.

Грэм смотрел в огонь. Долго. Его лицо — освещённое снизу, изрезанное тенями — казалось вырубленным из камня. Старым. Усталым. Настоящим.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Ты заслужил.

Он говорил медленно. Тяжело. Как человек, который поднимает камни, пролежавшие на дне реки тридцать лет.

— Я пришёл в Орден в десять. Искатель нашёл меня в деревне — не здесь, далеко на юге, в королевстве Карэл. Обычная история: крестьянский мальчик с Искрой. Мать плакала. Отец молчал. Мне дали мешок с вещами и посадили на телегу. Через неделю я стоял перед Башней Сол'Тарен.

Он замолчал. Вспоминал.

— Башня. Представь себе — башню из белого камня, высотой в сорок этажей.