Чтение онлайн

Никитин засмеялся. Хорошо он смеялся. Открыто. Доверительно. Располагающе к себе. Если бы не этот волчий холодок на самом дне его смеха. Не знать, то и не почувствуешь. Но Турец-кий-то знал. И почувствовал. Но тут же приказал себе забыть об этом. И забыл.

— Теперь вспомнил, — сказал Никитин. — У него еще было: «Не стесняйся, пьяница, носа своего. Он ведь с нашим знаменем цвета одного».

— Нет, — возразил Турецкий. — Это Гарик Губерман. Он давно в Израиле. С полгода назад приезжал в Москву. А между прочим, мы с тобой у него однажды были. В Питере. И привел тебя к нему я.

— Погоди-погоди! — оживился Никитин. — Кажется, что-то я начинаю... А когда я после Норильска на барже сторожем работал, ты ведь бывал у меня?

Турецкий даже восхитился. Классная была ловушка. С двойным капканом. Первый: где стояла эта баржа. Второй: всех, кто тогда возле настоящего Никитина крутился, в КГБ знали наперечет, с фамилиями и адресами. Скажи: «да» — и сливай воду, приехали.

— Нет, — сказал Турецкий. — В кочегарке у тебя был один раз.

— В какой? Я в двух работал.

— Не помню. В ЖЭКе каком-то. Я Ольгу случайно встретил, она шла к тебе. Темно было, какие-то дворы. У тебя там человек пять или шесть было.

— Только раз и пришел? — удивился Никитин.

— Да как-то уж больно холодно вы меня встретили. И ты и твои ребята. Я понимаю, конечно: стукачей вокруг вас было полно. А потом Ольга сказала, что тебя в чистопольскую психушку отправили. Неужели она тебе про меня не писала? Или не рассказывала? А я ведь ей лекарства доставал для Катьки, она часто болела.

— Вот теперь вспомнил. Ну конечно же! Сашка Турецкий. Турок. Ну надо же! Вот уж верно — что делает с нами жизнь! Не обижайся, все-таки двадцать лет прошло.

— Больше. Тебя в семьдесят восьмом выслали. А мы последний раз виделись тогда, в кочегарке. Это был семьдесят пятый. По телевизору смотришь иногда на артистов и думаешь: как же быстро они стареют! Потому что их раз в два-три года видишь, а себя — каждый день. И кажется: да все тот же. Оказывается, нет... Ну, здравствуй Гарик!

— Здравствуй, Сашка!

И они обнялись. Сдержанно. По-мужски. Похлопали друг друга по спине. Старые друзья после двадцати двух лет разлуки. Надо же...

— Что же мы тут торчим на проходе? — спохватился Турецкий. — А не закатиться ли нам... Но, может, у тебя дела? Ты же бизнесмен. Время — деньги.

Никитин взглянул на часы, ненадолго задумался и решительно сказал:

— Никаких дел! Такие встречи бывают не каждый день. Ты сказал, что не узнал бы меня, если бы не знал, что я — это я. А как ты вообще узнал, что я в Москве? И ты почему в Москве? Ты же в Питере жил.

— Все расскажу, — пообещал Турецкий. — Разговоров у нас с тобой будет сегодня — не на час. И вот от чего ты обалдеешь... Ты даже представить себе не можешь!

— Да я уже от нашей встречи обалдел, — улыбнулся Никитин.

Хорошая у него была улыбка. Умная, не высокомерная. Наоборот — предназначенная такому же умному, как и он сам, человеку. Доверительная. Располагающая к себе. Как бы уравнивающая его с собеседником.

— Это семечки, Гарик! Ты от другого офонареешь. От того, что наш разговор — не весь, конечно — будет иметь самое непосредственное отношение к твоим делам. К твоему бизнесу!

— Да ну? — не поверил Никитин.

— Представь себе.

— Ты меня заинтриговал. Куда поедем?

— В Домжур, конечно. В Дом журналиста, — объяснил Турецкий. — Там очень симпатичный пивбар. И народу сейчас немного.

— В пивбар? — удивился Никитин. — Ну нет! Ресторан там хороший?

— Спрашиваешь! Такого филе по-суворовски, как у них, даже сейчас нигде не найдешь.

— Вот там и посидим.

— Но... — Турецкий замялся. — Знаешь, Гарька, пивбар — куда ни шло. А ресторан не потяну. Полоса такая...

Никитин нахмурился.

— Турок! Ты ли это? С каких это пор мы начали считаться? Или ты думаешь, что я не смогу заплатить за кабак?

— По твоему виду не скажешь. Не просто заплатить, но и купить его целиком можешь.

— Договорились. Куплю. И посидим за счет заведения. Обмоем покупку. Согласен?

Турецкий засмеялся.

— Ты всегда был таким. Неординарные решения. Извини. Ты просто не знаешь сегодняшнюю Россию. У нас сейчас жизнь — шакалья. Урвать кусок — и в кусты. Скоро уже совсем как немцы начнем: каждый платит за себя. Конечно, согласен. Тем более что у меня есть чем расплатиться с тобой за любую выпивку.

— Чем же?

— А что сейчас самое дорогое?

Никитин задумался, предположил:

— Верность? Дружба? Любовь?

Турецкий лишь головой покачал.

— Ну, чистый шестидесятник. Только в Южной Африке пара таких и осталась, не больше. Ты бы еще сказал: свобода. Нет, Игорек. Информация. Поехали.

— Возьмем такси?

— Зачем? Я на машине.

— Но если мы выпьем...

— А я ее возле Домжура и брошу. Завтра заберу. Знаешь, в чем преимущество старых «Жигулей» перед новыми «мерседесами» или даже «порше»?

— В чем?

— В том, что они на хрен никому не нужны.

«Шестерка» Турецкого оправдала все самые лучшие его ожидания. Минут десять он безуспешно гонял двигатель стартером, пока окончательно не посадил аккумулятор. Потом еще с четверть часа чистил свечи. И еще минут двадцать мотался по площадке перед «Космосом», уговаривая кого-нибудь дать ему «прикурить». И когда наконец «жигуль» завелся, торжествующе объявил Никитину:

— А все-таки иногда оно вертится! Прошу садиться...

Пока выворачивали на проспект Мира, пока тащились по нему со скоростью ломовой лошади, пока крутились по Садовому, подъезжая к Дому журналиста (Турецкий намеренно выбрал самый длинный и забитый машинами путь, чтобы дать время и себе и Никитину освоиться с ситуацией), Турецкий поведал старому другу историю своей жизни.

У каждого человека есть несколько вариантов трактовки своей судьбы: хвастливый, анкетнообъективный и слезный. Турецкий не стал искушать судьбу и выдумывать себе какую-то совсем новую биографию. Во-первых, легко было проколоться на мелочах (а в том, что Никитин умел вполне профессионально анализировать информацию, у Турецкого сомнений не было). Во-вторых, неизвестно было, что Дорофеев рассказал Никитину о своих контактах с «Глорией» и лично с Турецким — многое мог рассказать, хоть и не все. А если так, тут вообще было минное поле. Поэтому Турецкий положил в основу своего рассказа средний вариант, объективный, разумеется — с элементами некоторых преувеличений и недоговоренностей.