Чтение онлайн

Палата была просторной. Высокий белый потолок, обрамлённый лепными деталями причудливой формы, держался на высоких стенах, окрашенных в нежно-голубой тон, а на полу было ровное деревянное покрытие тёмно-коричневого цвета. Мягкий свет, пробивавшийся сквозь занавешенное широкое окно, отражался от светлых стен и играл яркими бликами на тёмном полу, добавляя этому помещению некоторое ощущение теплоты и уюта.

На стене висело зеркало, под которым располагался рукомойник. Антон Павлович посмотрел на своё отражение: волосы коротко пострижены на манер «полубокс», широкое лицо, усы — щеточкой. Совсем седой. Только моложавый блеск серых глаз из-под густых бровей. «Держимся еще!» — подумал он про себя. «Хоть с каждым годом это становится всё труднее и труднее».

Он прошелся вдоль палаты. У самого окна была койка. Обычная больничная койка с металлическими изголовьями и сеткой. Такие были в каждой советской больнице. Под белоснежной простыней, навзничь положив голову на подушку, лежал Илья.

Он спал. Его грудь плавно поднималась на вдохе и так же медленно опускалась на выдохе. К руке Ильи была подключена капельница. Лицо все еще оставалось мертвецки бледным.

Антон Павлович присел рядом с койкой Ильи на табурет. Какое-то время он просто молчал, собираясь с мыслями, флегматично разглядывая графин с питьевой водой на прикроватной тумбочке. Рядом стоял стакан, на гранях которого переливались лучи проникающего сюда солнца.

Тишина-то какая… Последние три дня вымотали его до предела. Его сразу вызвали в Москву и сутки мурыжили в «главке», заставляя так и эдак пересказывать одну и ту же историю, в которой Антон Павлович был скорее статистом. Просидеть половину ночи у телефона, бесконечно терроризируя дежурного по поводу выезда, наверное, это не совсем участие. Но он оставался непосредственным руководителем группы Позднякова. С него и спрос. Дальше… А что дальше: тела уничтоженных существ и фрагменты их оружия вывезли. Почему-то после смерти существа, используемое им оружие саморазрушалось, видимо, это был некий защитный механизм. Трупы людей прибрали. Взятого Ильей «языка» немедленно отправили куда-то на… восток. Все следы подмели, а дело засекретили. Каждый, кто имел к этому хоть какое-то отношение — подписал обязательство о неразглашении. Гражданских, проживающих в том районе, переселили куда-то в другой регион. И больше ничего. Как и не было. Хорошо, хоть к награде всех приставили! Парни рисковали и не струсили. А ведь могли! Не каждый день приходится воевать с такими вот… чудовищами! Другого определения подобным существам у него не нашлось.

Полуденное солнце уже отлепилось от зенита и стало потихоньку клониться к закату, посылая свои неестественно теплые для февраля лучи прямо в окно палаты. Тишина. Её так не хватало! Антон Павлович достал наградной серебряный портсигар и хотел было закурить. Он уже вытащил папиросу и поджёг спичку, но вовремя опомнился и потушил едва разгоревшийся огонёк. Нельзя! Илье бы не навредить.

В прошлый раз, когда он был здесь, было очень шумно. Илью только привезли с того злополучного выезда. Врачи просто не знали, что делать с Ильей, и суетливо предпринимали все возможное и невозможное, обзванивая всех докторов, кто хоть как-то мог помочь. При этом Антону Павловичу пришлось подписать согласие на экспериментальное лечение Ильи. Оказывается, сейчас так надо.

Антон подписал. Деваться было некуда. Парня надо было спасать любым способом! К собственному стыду, он испытывал к Илье не просто обыкновенное чувство долга как ответственный руководитель, а нечто большее. Он был Антону как сын. В чем-то, такой же честолюбивый и смелый. Также дослужился до капитана. Твердый и бескомпромиссный, готовый сражаться до последнего! Илья даже внешне был чем-то похож на его сына: такие же черные как смоль волосы, которые лишь слегка тронула седина, и яркие голубые глаза. Возможно, если бы его родной сын был жив, они могли бы стать друзьями. Но…

Война забрала у него единственного сына. Прямо на его глазах. Так случилось, что в одном окопе оказались отец и сын. Сводные бригады, наступление и общая неразбериха. Все это вносило хаос в расчеты кадровиков, и учесть, что близкие родственники окажутся в одном полку, было невозможно.

Просчитались и тогда. Мина угодила прямо в окоп. Антон встал, Сережа — нет. Все, что у него осталось в память о сыне, это фотокарточка и тот злополучный осколок, который мучил его все эти годы.

И почему его не комиссовали… Осколок был неизвлекаемым и периодически причинял полковнику страдания, однако приходилось работать. В структуре комиссариата наблюдалась острая нехватка кадров, и каждый мало-мальски толковый офицер был буквально на вес золота. Вот и Илья ему был нужен. Сейчас не лучшие времена, и вообще злые языки поговаривали, что комиссариат собираются расформировать, но пока этого не произошло. А службу тянуть надо. И делать это нужно качественно! Илья идеально подходил на замену полковнику.

Он уже написал рапорт о его кандидатуре, и теперешнее повышение Ильи должно повлиять на положительный результат решения комиссии. Осталось только дождаться его выздоровления.

«Буду сидеть дома, есть недосоленный суп с клецками и периодически скандалить со своей старухой!» — усмехнулся Антон.

Он глянул на свои наручные часы: через сорок минут у него отчет в главк. Пора ехать. Путь от больницы до отдела занимал двадцать пять минут. Еще время на чай. Но сегодня хотелось посетить его любимое место. Поэтому Антон встал, вытянул из кармана небольшую коробку красного цвета и удостоверение на имя Ильи Андреевича Позднякова — капитана Народного Комиссариата Внутренних Дел СССР. Он положил все это на тумбочку у изголовья Ильи. Затем он покинул больницу, сев в единственный в этом городе новенький черный ГАЗ-М-20 «Победа».

Петр Ефимович Кондратов, исполняющий обязанности водителя на сегодняшний день, кивнул полковнику и завел двигатель. На его кителе сверкали новенькие погоны в звании старшего лейтенанта. — В отдел?

Полковник покачал головой. — Давай сперва к набережной!

— Хорошо. Как скажешь, Антон Палыч. — Он вывел машину из больничного двора и, выехав на перекресток, свернул в сторону юга к реке. Там располагалась та самая набережная, о которой говорил полковник.

— Как он? — спросил Петр Ефимович, имея в виду Илью.

— Уже лучше. Думаю, скоро выпишут. — Полковник смотрел на проезжающие мимо машины. Многие, завидев их черную Победу, вежливо уступали дорогу.

— Вот и ладненько! Антон Палыч, а ты рапорт на парня подал?

— Подал, Петр Ефимыч, подал. Спасибо тебе!

— Да чё уж… — лейтенант отмахнулся. — Ты же попросил. Да и мне было интересно присмотреться к парню. Я тебе тогда сразу сказал, как вернулись: нормальный он. Меня прикрыл. Пацанов вон, поберег. А это в нашем деле самое ценное! Да и сам не струсил!

— И чудовище отмудохал. — Полковник улыбнулся.

— Это да! Отмудохал будь здоров! Ты бы видел! Гад лежит без чувств, под глазом фингал — ого-го! А этот над ним стоит и кулак занес. Держит! Будто не чудо-юдо какое перед ним, а шпана с подворотни сопливая!

— Вот и будет тебе командир новый. Боксу учиться будете! А я на покой. Хватит с меня… — полковник продолжал смотреть в окно.

Петр Ефимович вмиг стал серьезным. — Ты, Антон, извини меня, конечно, но что-то ты рановато расклеился. Вот возьму, как там… — он неопределенно махнул рукой. — В сорок пятом! Как дам тебе по шее! Чтобы не кис. Мы с тобой до рейхстага дошли. И сейчас контра всякая житья не дает людям нормальным… Не время, Антон! Знаешь, нам надо с тобой как-нибудь в баньку, да водочки холодненькой! Да девок…

Полковник с улыбкой отмахнулся, видимо, вспомнив их былые времена. — Да ну тебя! Скажешь тоже. Девок… Сам-то давно к девкам заглядывал?!

Но улыбка у Антона Павловича была отнюдь не радостная. Он достал из нагрудного кармана свернутый лист бумаги и протянул его боевому товарищу.

— Что там? — старший лейтенант взял лист и, развернув его одной рукой, пробежался глазами по строкам печатного текста. Полковник молча продолжал смотреть в окно.

— Правда?.. — в глазах Петра Ефимовича было скорее не удивление, а такое выражение, которое бывает у человека, когда все его опасения только что полностью подтвердились.