Чтение онлайн

Деревня Ясенево, Российская Империя.

Тот же день, 10:40 утра по московскому времени.

Лев Николаевич Толстой стоял перед наковальней и бил молотом с размеренностью метронома. Удар, поворот, удар, поворот. Раскаленная полоса металла послушно сгибалась, принимая нужную форму. Искры разлетались веером, оседая на кожаном фартуке, который был ему мал размера на три, но другого в магазине не нашлось. Они сгорали слишком быстро.

Кузница стояла на заднем дворе — приземистая, закопченная, пахнущая углем и горячим железом. Толстой любил это место. Здесь он мог думать. Молот задавал ритм мыслям, огонь горна согревал руки, а металл не задавал глупых вопросов и не требовал дипломатических ответов.

— Левушка!

Голос прилетел со стороны дома, звонкий, но требовательный. Толстой закатил глаза, но молот не опустил.

— Я в кузнице, дорогая!

По тропинке от дома приближалась Софья Андреевна. В теплом пальто и шляпке, из-под которой выбивались аккуратные пряди. В одной руке она несла корзину, в другой блокнот. По ее виду было ясно, что инспекция началась еще на крыльце дома.

— Левушка! — Она вошла в кузницу и окинула взглядом помещение с выражением женщины, обнаружившей, что муж снова занимается чем-то бесполезным. — Я приехала час назад. Не успела переступить порог, а в доме печь не топлена. Ты что, не завтракал? Чем ты тут питаешься? Не стоило тебя отпускать с Сахалина одного.

— Я ел, — возразил Толстой, не оборачиваясь.

— Что?

— Хлеб.

— Хлеб это не еда, Левушка. Хлеб это то, чем закусывают еду.

Она поставила корзину на верстак. В ней обнаружились пироги с картошкой и грибами, завернутые в полотенце, термос с чаем и банка меда.

— Я принесла нормальную еду, — Софья Андреевна развернула полотенце. — Прекрати портить металл и садись есть. Слава богу тесто у Агафьи было!

— Я не порчу, Андреевна! Я творец! У меня вдохновение! — и поднял тяжеленный молот, как дирижер свою палочку.

— Ты создаешь какую-то кривую палку, которая никому не нужна, — фыркнула Софья Андреевна. Конечно, это было сказано в шутку. Она знала, что у ее мужа золотые руки.

— Это наконечник копья по чертежам Унура, — обиженно пробасил Толстой. — Для экспериментального полка Кузнецова. Он три месяца просил.

— Унур и Миша подождут еще немного. Твой желудок нет. Садись.

Толстой вздохнул, отложил молот и сел на лавку. Когда Софья Андреевна приезжала проверить, как он управляется, спорить было бессмысленно. Проще пережить, как стихийное бедствие. Тем более что пироги она пекла превосходные.

Он взял кусок и откусил. Горячая начинка обожгла небо, но Толстой не поморщился.

— Как там у Эля дела? — спросил он.

— Хорошо. Постоянно обзывает нас с Ариной девками. Мы же, по сравнению с ним, реально юные красавицы, — сказала она, откинув прядь волос.

— Тут не поспоришь. Ты у меня вообще самая красивая женщина в стране!

— В смысле, только в стране?

— Ну прости, — улыбнулся он в бороду и откусил еще кусок пирога. — Конечно, во всем мире! Ты же знаешь!

Софья Андреевна покачала головой, но в ее глазах мелькнула теплота, которую она тщательно прятала за деловитостью. Она знала мужа. Знала, что кузница для него не работа, а медитация. И что после последних месяцев ему нужна была эта тишина, этот ритм молота, это простое и понятное ремесло.

— Чай будешь? — спросила она.

— Если только ты составишь мне компанию.

Она потянулась к термосу, и в этот момент Толстой почувствовал запах. Не дыма и не железа. Это было что-то другое. Горелое дерево, но не от кузнечного горна. Едкое, с кислинкой, как от магического ожога.

Он поднял голову.

На пороге кузницы, на каменной ступеньке, тлел выжженный символ. Черные линии еще исходили тонким дымком и складывались в знак, который Толстой не видел триста лет.

Лев Николаевич медленно поставил кружку на верстак. Пальцы его не дрогнули, но борода чуть качнулась, как от порыва ветра, которого не было.

Он знал этот знак. Видел его в последний раз на поле перед крепостью, где Владимир Кузнецов собирал своих воинов перед финальным сражением с Хаосом. Тогда эту руну они выжигали на телах поверженных монстров. Она не давала им воскреснуть и отдавать энергию хозяину.

— Сонюшка, — произнес он голосом, который жена слышала, может, раз пять за всю совместную жизнь. Тихим, абсолютно спокойным и при этом ледяным. — Иди в дом, прямо сейчас.

Софья Андреевна замерла с термосом в руке. Она не стала спрашивать почему. Когда Лев Николаевич говорит так, нужно слушаться. Без вопросов, без споров и без промедления.

Она встала, развернулась и быстрым шагом направилась к дому.

Толстой поднялся с лавки и вытянул правую руку. Воздух загудел, и из специальной ниши в стене кузницы к нему полетели рунные доспехи. Нагрудник, наплечники, наручи и поножи. Каждый элемент был выкован им лично, закален годами битв и пропитан энергией, способной выдержать десятки боевых заклинаний. Доспехи защелкнулись на теле за считанные секунды. Последним Лев Николаевич вытащил многокилограммовый молот из-под наковальни и вышел из кузницы.

Двор был пуст.

Тишина.

Снег захрустел под ногами.

Деревья не шевелились, хотя секунду назад дул легкий ветер. Даже птицы замолкли. Воздух загустел, и свет стал тусклее, будто кто-то приглушил солнце.

В двадцати шагах от кузницы стоял черный силуэт, залитый абсолютной чернотой, как дыра в реальности, вырезанная в форме гуманоида. Рост около двух с половиной метров. Ни лица, ни черт, только пустота, от которой любого бы пробрал озноб.

От силуэта тянулись серые нити. Они стелились по земле, как корни дерева, медленно расползаясь в стороны.

— Ну здравствуй, — пробасил Толстой, перехватывая молот обеими руками. Руны на доспехах засветились теплым золотом. — Давно ко мне никто не заходил без приглашения.

Силуэт не ответил. Он двинулся вперед, и серые нити рванулись к Толстому, как стая змей. Толстой ударил молотом о землю. Волна энергии прокатилась по двору, вырывая камни из земли, и смела часть нитей. Грунт под ногами треснул. Стекла в окнах дома задрожали.

Но нити не остановились. Они были живыми, и их становилось больше. На место одной срезанной вырастали три.