Чтение онлайн

Лейтенант со своими помощниками на машине уехал, а мы с ротным сели в наш «Бобик» и тоже собрались ехать, но прежде чем машина тронулась, ротный шофёру говорит: «Поедем, проверим оцепление, там второй взвод стоит. Как же это они охраняют зону стрельб, если проехала машина, и они её не увидели?» Оцепление было на месте, но они утверждают, что машину не видели, затем они предположили, что, возможно, она проехала другой дорогой. Но как бы командир оцепления не оправдывался, все равно получил от ротного по полной программе.

Затем мы на «Бобике» вернулись к моему танку, я там вышел, а ротный поехал дальше. Через некоторое время «Бобик» вернулся к вышке, и последовала команда начать стрельбы. Я, запрыгнув в люк танка, сел на своё командирское место, и в моей голове снова промелькнуло, что бы было с той машиной и людьми, если бы мы начали стрелять из пушек. А ведь снаряд был бы не один, а три, в том числе и два осколочных. Что ни говорите, а я всё-таки спас жизнь этих мне не знакомых людей. Через некоторое время последовала команда начать стрельбы. Не хвастаясь, скажу, мой экипаж по скорострельности и точности был первый, за что мы получили благодарность командира батальона перед строем. А после стрельб, когда все собрались у вышки и с оцеплением разобрались, оказалось, что в один момент на посту никого не было они ходили в лес, за сухими ветками чтобы развести костёр, а то, что же это за оцепление без костра. Вот, наверное, в это момент машина и проехала мимо поста оцепления. Разобраться разобрались, но никого наказывать не стали, а за что? Ни кого же не убило. Впервые за годы службы наш третий взвод третей роты и третьего батальона, отстрелялся отлично и по всем показателям занял первое место.

На разборе стрельб, командир роты перед строем хвалил нашего командира взвода, старшего лейтенанта Акимушкина, за то, что его взвод добился отличных результатов в стрельбе. Хвалить-то он хвалил, хотя все знали чья это заслуга, ведь до назначения старшего сержанта Чухлебова его взвод был в отстающих, и в течение трех лет, что он им руководил, он не мог добиться надлежащего результата. Если во взводе есть и дисциплина, и физически он готов хорошо, то и в учёбе и на стрельбах будет результат, и это, в основном, заслуга помощников командиров взводов, так как именно они находятся большую часть времени с бойцами и знают, как они живут и чем дышат. А командир взвода к восьми утра пришёл, взвод построил и повёл на занятия, до 17 часов отзанимались и он ушёл домой, вот и всё. Чем дальше живёт его коллектив, он не знает, да и где этот коллектив находится в настоящее время, тоже не знает, надеется, что в роте. Моё мнение, что помощник командира взвода и есть настоящий воспитатель солдат взвода. Конечно, на этот счёт у других людей может быть другое мнение, как говорится, сколько людей столько и мнений, но я высказал свою точку зрения и на ней настаиваю. Ну ладно, хватит спорить, давайте вернёмся на службу.

Прошло две недели после ротных стрельб и у нас снова стрельбы, только теперь не ротные, а батальонные. Но позже оказалось, что объявляют не стрельбы, а трёхдневные учения, с выездом в район сосредоточения и ночёвкой.

Наша рота выехала в полном составе, но без полевой кухни. Мол, едут ненадолго и сухими пайками обойдутся. Сухой паёк — это, конечно, еда, но не для людей старшего возраста, поэтому нашему командиру батальона в полевых условиях жилось не просто. А для нас, молодых и здоровых, с питанием проблем не было, лишь бы была вода. Сначала выехали на полигон, отстрелялись, затем на ночёвку в сосновый бор на поляну. Место прекрасное, широкая поляна, на которой расположились танки всего батальона. Роты находились друг от друга примерно на расстоянии метров 50 или чуть более. Стояли тёплые весенние дни, но уже был вечер, но и он был тёплый, народу на поляне было много, стоял гомон, повсюду слышались голоса. Ночи были ещё холодные, и поэтому наш командир роты даёт указание каждому взводу развести костры на ночь. Мой экипаж тоже ушёл за сухими ветками, деревья валить нельзя, по договору между русскими и поляками. Вот мы и собираем всякий сушняк для костра. Я никуда не пошёл, стою ногами на сиденье заряжающего бойца и изучаю зенитный пулемёт, то открою затвор, то снова его закрою, то заложу ленту в пулемёт, то снова её вытащу, пересчитал, сколько в ленте патронов, а патроны величиной с небольшой снаряд. Одним словом, занятие интересное и я, от нечего делать, играю. Затем, я снова заложил ленту в пулемёт, смотрю и думаю, а что это я всё, то закладываю ленту в патронник, то вытаскиваю, а патрон в ствол не досылаю, решил дослать. Когда патрон оказался в стволе, у меня появилось желание навести прицел пулемёта на какую-нибудь цель. Но вокруг только деревья и ничего больше. Я стал наводить прицел на ветки деревьев, и у меня появилось непреодолимое желание нажать на спусковой крючок. Знаю, что этого делать нельзя, что за это влетит мне по первое число, но очень хочется. Да тут ещё условный бесёнок, который сидит у меня на левом плече и провоцирует меня, мол, что ты трусишь ты же смелый парень, нажми на спусковой крючок, и ты получишь огромное удовольствие от стрельбы с такого крутого пулемёта. Но я не нажимаю на крючок, медлю и просто эмитирую огонь из пулемёта. Тра-тата-тата. Но бесёнок мне говорит: «Ты вот целишься в эти большие красивые сосны, а ведь их ещё немцы сажали, и в них наверняка живет фашистская аура, та, которая убила твоего брата Алёшу, так отомсти ты им, убей хотя бы одну сосну, а с ней ты убьёшь и их ауру». Я навёл прицел на большую ветку и думаю, сейчас я вам обрубаю руки, а бесёнок меня поддерживает: «Ну и правильно, пусть их аура будет безрукая». В это время я слышу голос командира роты: «Ну что это за дрова, вам их и на час не хватит, а ведь огонь надо поддерживать всю ночь, идите снова за дровами». Кто-то ему отвечает: «Товарищ капитан, в лесу нет сушняка, эти поляки-куркули, всё до палочки вычистили, надо валить деревья иначе никак». Ах, вам дрова нужны, будут вам дрова, сейчас я очередью пулемёта обрублю ветки на этой сосне и сразу убью двух «зайцев»: и фашистам отомщу, и дрова будут. Навожу прицел на нижнюю толстую ветвь той сосны, которая «виновата» в гибели моего брата Алёши, нажимаю на спусковой крючок. От силы выстрелов, затрясся пулемёт, а вместе с ним и я, и та ветка, которую изрешетили пули. Она немного потряслась, затем наклонилась и медленно, как бы нехотя рухнула вниз. А думаю, что мелочиться ведь наказание будет одинаково, что за один патрон израсходованный без разрешения, что за пятьдесят, и рубанул по другой ветке. Она вслед за первой веткой рухнула вниз. А бесёнок сидит на левом плече и мне подсказывает: «Ну что всякой мелочью занимаешься, рубани ты по стволу дерева, вот это будут дрова, на всю ночь хватит». А что думаю, предложение правильное, прицелился в верхнюю часть ствола дерева, нажал на гашетку, держал до тех пор, пока ствол дерева не рухнул в низ, да и патроны кончились. Вы не представляете, что творилось около моего танка, к нему сбежались все, кто мог и кто не мог.

Первым на броню заскочил командир роты, в ярости кричит на меня: «Чухлебов, прекратить стрельбу!». Я спокойно смотрю на него и говорю: «Так, товарищ капитан, я уже прекратил, разве Вы не слышите?» Далее наш диалог был таков. «Чухлебов, кто Вам разрешил стрелять из пулемёта?» — «Товарищ капитан, так Вы же сами сказали, что нужны дрова, вот я и постарался», — при этом показываю рукой на гору веток. Затем уже более спокойно он сказал: «Я думаю, Чухлебов, что Вы постарались этак суток на пять гауптвахты» — «Товарищ капитан, ну я же не для себя старался, а для людей, ведь ночи холодные, солдаты и простыть могут». В это время я услышал гул мотора машины, к нам приехал командир батальона, наверное, услышал выстрелы. Командир роты увидел нашего комбата и говорит мне: «Ну, всё Чухлебов, сейчас тебе командир батальона влепит по полной программе, пятью сутками не отделаешься».

Ротный спрыгнул с танка и пошёл навстречу машине командира батальона. Командир роты у нас был невысокого роста, худощавый, подтянутый, вид у него был спортивный. В то время ему было лет 35. Я тоже спрыгнул с брони на землю, стою в толпе солдат и жду своей участи. Мои друзья-товарищи меня хвалят, какой, мол, молодец, что никого не боясь, нарубил дров из зенитного пулемёта. А Володя Захаров сказал: «Сеня, ты такой смелый, что я бы с тобой в разведку пошёл». Я на него грустно посмотрел и говорю: «В разведку не надо, лучше ты со мной пойди на гауптвахту, а то мне одному там будет скучно». Танкисты дружно посмеялись над моей остротой.

А тем временем, машина комбата остановилась, он, как обычно, спокойно вышел из машины, зачем-то посмотрел на солнце, которое уже касалось верхушек деревьев, затем выслушал доклад нашего командира роты и спокойно спросил: «Что за пальба слышалась в пределах вашей роты?» Надо отметить, что наш командир батальона прошёл всю войну и для него стрельба из пулемёта это все равно, что из пугача гонять ворон в огороде. Это для нас, молодых солдат, не нюхавших пороха войны, стрельба из крупнокалиберного пулемёта, событие особой важности, а наш комбат, слышал канонаду и посерьёзней. Ладно, думаю, пугач пугачом, но если комбат приехал на выстрелы значит не зря, и чем для меня это кончится, я не знаю.

А в это время командир роты докладывал командиру батальона обстановку в роте. Ну, там, рота находится на батальонных стрельбах и ещё, кое-что, не очень важное для меня, а затем уже по простому говорит комбату: «Товарищ подполковник, у нас в роте с дровами просто беда, весь лес прочесали и нашли только несколько палочек, а ночи-то холодные, боюсь, как бы мои бойцы не простыли» — «Капитан Мезенцев, — спокойно сказал комбат, — Вы, что не слышали, что я у вас спросил? Я вам задал вопрос, кто стрелял в вашей роте, а Вы мне рассказываете про дрова. Отвечайте на мой прямой вопрос» — «Слушаюсь, товарищ подполковник. Стрелял из зенитного пулемёта старший сержант Чухлебов». Командир роты не оговорился, я действительно к этому времени был уже старшим сержантом. «И чем же вызвана была эта стрельба?» — «Старший сержант Чухлебов говорит, что он таким способом заготавливал дрова на ночь». И ротный рукой показал в ту сторону, где торчал голый ствол дерева и гора хвойных веток. Командир батальона смотрит на ворох веток и спрашивает у ротного: «Это что, всё из зенитного пулемёта старший сержант Чухлебов, нарубил?» — «Так точно, товарищ подполковник» — «Оригинальный способ заготовки дров. Даже во время войны, не помню, чтобы таким способом заготавливали дрова. А где Чухлебов, виновник торжества?»

Пока они разбирались, я возился около своего танка и всем своим видом показывал, что я очень занят и беспокоить меня не надо. Но командир батальона то ли не увидел, что я очень занят, бойцов-то вокруг меня было много, то ли моя занятость ему показалась несерьёзной, в общем, я услышал такие слова: «Старший сержант Чухлебов, к командиру батальона». Ну, думаю, началось.

Хотя если честно, то о том, что комбат будет меня ругать, я даже не думал. Я знал, что он это никогда не делает. Я служу в его батальоне уже давно, и ни разу не видел его злым, он, конечно, бывал не доволен действиями офицеров, но никогда на них не кричал. Самое резкое его замечание было такое: «Думать надо, когда говорите или когда делаете». А ко мне он относился всегда лояльно, Вы уже знаете почему. Да и вообще, он не походил на кадрового военного, каким я представлял их себе. Вот наш командир полка был похож на кадрового военного, по его походке, движению рук можно было понять, что это командир. Все его движения были резкие, слова короткие, хлёсткие, словно удар кнута. И всё-таки мне больше нравился наш командир батальона, высокого роста, подтянут, походка размеренная, но чёткая, а говорить с ним можно было просто почти как с гражданским человеком, но при этом, разумеется, соблюдая субординацию.

Я не знаю, как в других ротах бойцы к нему относились, а в нашей третей роте, танкисты его любили, а я его просто обожал. И вот теперь я быстрым шагом иду к своему обожателю, и не знаю, чем наша встреча закончится. Думаю, что, скорее всего, гауптвахтой, но для меня желательно не больше пяти сток, а то может получиться и десять суток, вот это будет уже плохо. Иду быстрым шагом, на ходу поправляя складки комбинезона под ремнём, подошёл, вытянулся в струнку и докладываю: «Товарищ подполковник, старший сержант Чухлебов прибыл по Вему приказанию». Командир батальона как-то спокойно спрашивает меня: «Старший сержант Чухлебов, скажите, за что Вы обиделись на эту сосну, что превратили её в дрова?» — «Товарищ подполковник, ночи стоят холодные надо костры жечь, а без дров и костров не будет, так вот я и постарался».

Я хотел ещё словечко ввернуть, насчёт фашисткой ауры, которая погубила моего брата Алёшу на войне, но не стал, подумал, что меня не поймут. Меня понимает только мой дружок, который сидит на моём левом плече, а другие могут и не понять. Хорошо если признают больным на голову и затолкают лечиться в санбат, а то могут и комиссовать. А это в мои планы не входит.

«Что дрова нужны, это верно, только куда Вы патроны списывать будете?» — заметил командир батальона. Я не понял, кого он спрашивает, то ли меня, то ли командира роты, но капитан Мезенцев молчит, и поэтому я ответил: «Так, товарищ подполковник, у нас же батальонные боевые стрельбы, патроны для того и даны чтобы их пустить в дело». Командир батальона подумал, зачем-то посмотрел на небо, а после этого сказал: «В общем, так, капитан Мезенцев, всё, что свалено пустить на дрова, часть отдайте второй роте, а на том месте, где сейчас торчит обрубок, всё убрать, заровнять землёй и засыпать хвоей, как будто здесь ничего и не росло. Неприятности с поляками нам не нужны. Кому поручите это сделать?» — «Так Чухлебову, он у меня в роте самый активный. Он наломал дров пусть сам же и заглаживает свою вину. Только вот чем он всё это будет делать, ведь мы ни пил, ни топоров не взяли, думали обойтись нашими топорами, которые в комплекте танков, но они такие тупые, что годятся только колья забивать».