Чтение онлайн

— Не рассказывайте, Катя, — попросила Любовь Антонов на, — сумеешь сесть, Рита?

— Смогу...

— Я хочу тебя поудобнее устроить... еще немного подни мись. К Кате на колени голову положи, а ко мне — спину, так лучше будет, чем сидеть. Ноги, правда, свиснут на пол...

— Я не сплю, Любовь Антоновна... Вы замечательно при думали... Я тоже сяду рядом с вами и Рита у нас на коленях отдохнет, вытянется во весь рост...

234

— Я не хочу...

— Старших слушать надо...

— Мне стыдно... я уже здорова, — возразила Рита.

— А это уж, голубушка, дозволь мне знать — здоровая ты или больная. Я — врач... Ложись так, как тебе велят, — непреклонно приказала Любовь Антоновна.

— Не лягу...

— Рита! Мы бы раньше положили тебя на колени, но я запретила тебя тревожить. Катя не спала всю ночь...

— Не лягу...

— Рита... Дочка моя! Порадуй двух старух... Y нас были дети, внуки... Помнишь, я тебе рассказывала о Бореньке... Я

любила, когда он спал у меня на коленях... поспи и ты...

Рита хотела обнять Елену Артемьевну, хотела прижаться к ней. Но руки се бессильно упали, к горлу подступили слезы.

Невидимые железные обручи, их было много, очень много, туго стягивали шею, плечи, ноги, а тяжелые гири, они висели на каждом обруче, тянули ее к земле.

— Я требую, Елена Артемьевна, чтоб подобных разговоров больше не было. Y Риты перенапряжена нервная система.

Сдвиг, вывих, если хотите. Я как врач запрещаю вам волно вать больную. Всякие эмоции вредны ей. И даже могут при вести к фатальному исходу... Вы обязаны меня слушать! — бушевала Любовь Антоновна, когда Риту уложили на колени.

— Я нечаянно... Я... от всего сердца... — робко и виновато прошептала Елена Артемьевна.

— Верю... и не одобряю. Хирург не имеет права делать операцию родственнику, потому что, оперируя родственника, он будет взволнован и не уверен в своих силах. Я — терапевт, но и я обязана спокойно взвесить все. Рите противопоказано любое волнение. Сейчас она опять в бессознательном состо янии...

— Доктор! На вас самой лица нет... Вам, поди, тоже рас страиваться вредно... Поберегите себя, — в голосе Кати звуча ла просьба.

— Оставьте меня в покое. Я практически здорова, насколь ко может быть здоров человек в моем возрасте.

— Шибко вас вчера стукнул кобель-то этот?

— Не вспоминайте, Катя... прошло все — и забудем...

235

— Живодер! Вы ему жену выходили, а он...

— Не будьте мелочны, Катя, — досадливо отмахнулась Любовь Антоновна.

— Вы уж простите мне за вчерашнее... не утерпела я, как Аню увидела. Ей пес живот погрыз... а собашник ноги об него вытирает, чисто о половую тряпку... Я и подумала: раз вы жене капитана помогли, то и собашнику поможете, случись с ним что. Другие врачи лечат их за кусок хлеба...

— Ты права, Катя... Но может и я хоть чуть-чуть тоже права. Женщина могла умереть — не капитан... Пойми меня как человек, что я по совести, просто по совести, обязана по мочь больному.

— Правду говорят, что вы полковника из управления вы лечили?

— Не вылечила я, а... правда, вылечила, спасла его.

— Тоже, значит, пожалели?

— Ох, как трудно объяснить тебе, Катя... Я между двух ножей... Каждый — острый, как скальпель, — и прямо в сердце бьет. Гуманность, ну, человеколюбие, что ль... долг врача...

закон...

— А они-то много законы соблюдают?

— Это не те законы, Катя. Мы с тобой говорим о разных вещах... Меня учили спасать всех. Даже злейших врагов. Закон прощения, братства, любви, бескорыстия...

— Полковник, поди, тоже те законы изучал? Аль у него в одно ухо вошло, а в другое вышло?

— Не знает он их. Для него весь мир — черное и белое...

Враги и единомышленники. Не друзья, а единомышленники, думают одинаково — соратники, иначе думают — смертельные враги. Полковник не щадит таких... Противно говорить о нем.

Кто он? Топор в умелых руках. Не нужен будет — выбросят на свалку, обвинят в зверстве или ушлют на пенсию. Ненави деть топор так же глупо, как, скажем, ненавидеть Рекса.

— Я до лагеря очень любила собак... а теперь... Разумом я понимаю, что они не виноваты, но... вчера бы я убила Рекса.

Знаю, что его научили, что из него мог бы выйти верный пес, добрый, услужливый, а вот не могу смириться с ним, — приз налась Елена Артемьевна.

— Все мы такие... разумом понимаем, а сердцем — нет.

236

— Вы восемь лет в лагерях, Любовь Антоновна. Здешние порядки знаете лучше меня.

— Да, я — лагерный старожил, — с горечью подтвердила Любовь Антоновна.

— Часто вам доводилось видеть такое, как вчера?..

— Не редко... Это один из методов запугивания: принесут в зону изуродованного беглеца и показывают всем заключен ным. Смотрите, и вас то лее ждет при побеге.

— Я слыхала от Кати, что на каждого убитого оформляют акт. Аню собака погрызла, в глаза ей стреляли... Как же они акт составят?

— С Аней легче всего им справиться. Акт подпишет лекпом, а он, вы сами знаете, подпишет, что велят. Подмахнут охотники и собашник. Y Ани был топор. Напишут, что она напала на собашника, попыталась убить его, и в целях само защиты он выстрелил. Одновременно стреляли охотники.

— А разорванное горло? Аня вся искусана...

— Собаку не удержал, а с собаки много не спросишь.

Только акт никто читать не станет. Подошыот, сунут в папку и забудут. Лет через сто будущему историку, может, и попа дется на глаза этот акт, если он сохранится, но...

— Идут... — перебила Катя.

В открытые двери хлынул свежий воздух. В камеру вошел начальник лагпункта.

— Выходите, доктор, — мрачно приказал капитан.

Любовь Антоновна сделала вид, что не расслышала его приказа.

— Доктор! На выход! — сердито повторил капитан, не глядя на Любовь Антоновну.

— Y нас есть фамилии, гражданин начальник. Кто вам нужен? — с нескрываемым отвращением спросила Елена Ар темьевна.

— Не вы, доктор нужна. Ивлева.

— Я не выйду! — отрезала Любовь Антоновна.