Чтение онлайн

— Верю, а боязно. Трое только про тот секрет знают: я, Миша и надзиратель один. Охотники народ бедовый, жало ваться не пойдут: своим судом порешат и концов не сыщешь.

— Воля ваша.

— Скажу. Никуда от вас не денешься. Зимой, перед тем, как тому убийству случиться, у Михаила вышел разговор с надзирателем, Малявиным. Когда Мишка привел его, я удиви лась. Сколько помню, он надзирателей домой не таскал. Сам пьет или с охотниками, а тут солдата привел. Облаяла я их обоих, подавать на стол не стала и к себе ушла. Я в той комна258

те прилегла, а они тут выпивали. Сперва осторожничали, а потом как выпили побольше, Мишка и говорит Малявину: — Серьезный разговор к тебе есть. Обожди, посмотрю: спит ли Лизутка, — и зырк ко мне в комнату. Меня, известно, любопытство разобрало: о чем они договариваться станут.

Закрыла глаза, вроде бы сплю. Мишка вернулся к Малявину и говорит:

— Спит Лизутка. Спросить с тебя за позавчерашнее хочу.

— Что я сделал, товарищ капитан? — спрашивает Маля вин, а сам в голосе изменился.

— Слушай и не перебивай, — отвечает ему Миша. — Поза вчера ночью во время дежурства ты, Юлдашев и Воронцов вызвали на вахту заключенную Жаркову и понасильничали ее.

Ей еще и семнадцати пет. Была бы уголовницей, в малолетке бы ее держали. — Я как услышала про девчонку — обомлела, но сдержалась, слушаю, что дальше будет. Мне-то и раньше прихо дилось слышать, что надзиратели баб похабят, а вот про девчон к у — впервые. Надзиратели — молодые, здоровые, кормят их в глубинке, как на убой, а насчет женщин — голодные они, как псы некормленные...

— Без гадостей, Лиза, — поморщилась Любовь Антоновна.

— Михаил и говорит: «Доложу в управление — под суд от дадут тебя». Малявин раскипятился: «У нас не служба, а каторга.

Как заключенные живем. Только жрем от пуза, а баб по году не видим. К какой тут бабе пойдешь? К охотниковой жене? К

девкам ихним? Мужики живо ухайдокают за своих девок. До ложите на меня — вам позор, товарищ капитан, за то, что сол дат плохо воспитываете. Прошлым летом с работы вели заключенных, пятерых из автомата прикончили за то, что в лужу не легли. Вы у заключенных в котле одну картош ку гнилую оставляете. Я все на суду припомню!» Говор ливый барбос этот Малявин. Миша рыкнул на него: «Уби райся к такой матери! Завтра же дело твое в управление пойдет. Тебя как зачинщика пущу. А мне не грози! В управ лении не хуже твоего знают, что в глубинке делается. Тут во всех зонах половина доходяг. Что ж ты думаешь, они не пони мают, что к заключенным в котел рожки да ножки попадают...

Убитые сактированы, акты о их смерти тоже в управлении лежат. Катись отсюда!» Малявин рассопливился от страха:

259

«Простите, товарищ капитан, — хнычет он, — отблагодарю.

Мне из дома перевод скоро придет, не забуду вас». «Перевод переводом, — говорит Мишка, — а дело делом. Отрабатывай свою вину!» «Как отрабатывать, товарищ капитан?» — спраши вает Малявин. «Весна скоро, — поясняет Миша. — Побегут контрики. Без охотников их не поймаешь. Охотники тоже не очень-то идут. Скажешь ему о беглецах, а он тебе свое: «На медведей, однако, выгоднее охотиться, начальник: и мясо есть, и деньги будут. А за твоих башибузуков — крупы и денег мало дают. Опять же они — люди, живая душа, не трогают нас. Не гоже охотиться за ними...» Я на них с другого бока жму: «Так ты ж е обязан, — говорю, — советская власть велит!» «Однако я их не вижу, начальник. Увижу — словлю и приведу». На том и разговор кончается. Один охотник сказал мне: «Если б осер чали наши мужики на заключенных твоих — ни один бы из них не ушел. А деньгами, да крупой не приманишь мужиков. Кабы хоть один беглец убил охотника, а еще лучше — бабу его, или ребенка, скажем, вот тогда бы мы все поднялись». Ты Кузьму знаешь?» — спрашивает Михаил. «Знаю, — говорит Малявин, — самогонку с ним пил, пока деньги из дома были». Кузьма не местный, — говорит Михаил, — с тридцатого года здесь живет. Уважают его охотники больше, чем своего. У него на семьсот десятой командировке брат сводный срок отбывает.

Брат Кузьмы — контрик. Фамилии у них с братом — разные.

Кузьма через надзирателя одного задумал побег брату устро ить. Денег надзирателю дал и тот согласился завтра ночью помочь ему бежать. Мы уже три дня об этом знаем и молчим.

Вот если б завтрашней ночью пришел брат к Кузьме, хряснул его топором по башке, а потом и его самого кто-нибудь бы убил, все охотники на ноги встанут. Когда узнают про это, зубами беглецов загрызут. «Как же это может случиться? — спрашивает Малявин. — С чего этот контрик брата своего убивать станет? Чокнутый он? Пусть так. А кто же самого контрика убьет?» «А, к примеру, и ты всех троих», — говорит Мишка. И чувствую, на полной серьезности говорит. — «Зайдешь к Кузьме, выпьешь с ним, поболтаете, а как захмелеет, хлопнешь его, а с бабой проще простого справиться. Топор из зоны возьмешь, лагерный, потому что другого оружия тому фашисту взять негде. Самого фашиста — ломом или чем другим, что

260

найдешь у Кузьмы. Перед тем, как работать, перчатки оденешь, я тебе дам. Когда кончишь всю эту музыку, фашисту топор сунешь, чтоб отпечатки пальцев остались, и сразу же в барак к солдатам иди. Я скажу, что ты со мной все время был. Ника кого подозрения на тебя не упадет». «А если узнают?» — спра шивает Малявин. А голос дрожит, как у щенка шелудивого.

«Не скоро дознаются, — отвечает Михаил. — Мы только утром о побеге объявим. Пока поищем контрика — время уйдет. Кузь ма живет па отшибе. К нему не раньше вечера сосед какой заглянет, снег-то видишь какой. Следы заметет, ни один охот ник не разберется, что к чему. Допивай, Малявин, и пошли.

В дороге обсудим». Ушли они, а я и места себе не нахожу. Хо тела побежать к Кузьме, рассказать ему все и забоялась. Идти к нему километра три отсюда. Дорога не велика, но тайга, ночь.

Хоть и тихо, ветра здесь не бывает, а снег густой. Я вам слово в слово разговор их передаю. Запал он мне в душу. Всю ночь лежала одна, думала. Мишка вернулся утром. Я спросила его, где он ночь прошлялся, а он мне сказал, что в семьсот десятой побег был и он помогал своему дружку. Я как услышала про семьсот десятую, и ляпнула ему, не подумавши: «Так он ж е завтра в побег уйдет». «Кто он?» — спрашивает Михаил, а на самом лица нет. «Брат Кузьмы», говорю ему. «Ты все подслушала, такая-сякая», — кричит Мишка, и матом меня.

С кулаками полез. За пять лет, как мы вместе живем, впервые руку на меня поднял. Я — в плач. Побегу к Кузьме, — говорю ему, — посмотрю, что вы там натворили, бандиты окаянные.

Он меня и по-хорошему, и по-плохому уговаривал, а я ни в ка кую. Здоровый бугай! Связал меня по рукам и ногам, чисто телка какого, перед тем, как зарезать его. До вечера так дер жал. Я лежу, а он в окошко смотрит, чтоб не пришел кто.

Тут рано зимой темнеет: часам к четырем — ночь уже. К вече ру прибег за Мишкой надзиратель. Он вышел к нему на крыль цо, чтоб меня надзиратель связанную не увидел. Надзиратель передал Мишке, что его на вахту какое-то приезжее началь ство зовет. Мишка ушел, а я потихоньку развязываться стала.

Крепко связал он меня, умело, а все ж осилила я веревку его.

Одела шубенку, пимы обула и побегла к Кузьме. Бегу, а перед глазами Шура стоит, жена Кузьмы, и не так она сама, как живот ее. Мало я Шуру знала, раза три в гостях у них была,

261

а живот запомнила. Ребеночек же там живой, вот-вот родить ся должен. Вспомнила Петьку, сына своего, как мне его кор мить в первый раз принесли, маленький, сморщенный, плачет, а грудь сразу узнал: притих, сосет, сопит... Прижалась я тогда к нему и никого-то мне на свете, кроме Петьки, дороже нет.

И у Шурки такой мог быть. Десять лет жила она с Кузьмой, ребеночка у них не было, первого бы родила, поплакала бы, понянчила. Ох, не могу я, Любовь Антоновна, душит меня...

— Поплачь, Лиза, поплачь, может легче станет, — утешала Любовь Антоновна, украдкой смахивая слезы.

Лиза плакала взахлеб.

— Доскажу, доктор. Сниму груз с сердца, закаменело оно у меня. Одной муку терпеть тяжелыне. Хоть с вами поделюсь, больше-то не с кем. Прибегла я к Кузьме, а там народу полно.

Охотники молчат. Они у мертвого тела шуметь не посмеют, а лица у них — лютые, и такая злоба в глазах, что не дай Бог увидеть раз. Растолкала я их, как обеспамятшая. Смотрю — все трое лежат. Братана Кузьмы к дверям отшвырнули. Охот ники, я уж это потом узнала, лицо ему сапогами сплющили.