Чтение онлайн

— Встаньте, доктор!

— Бить будете? Руками? Ногами?! Вы мне надоели, ка питан!

— Вы даже не узнали, для чего я вас к себе веду. Я, может, помириться с вами желаю.

— Оставьте меня в покое.

— Лизутка вас хочет видеть.

— Зато я не хочу ни на кого из вас смотреть. Она здорова?

В моей помощи не нуждается? Ну и великолепно.

— Вы — культурный человек, а понять не можете, что у меня, может, душа болит после вчерашнего.

— У вас есть душа? Не подозревала я.

— Вы думаете, что вы только одни чувствовать можете?

Я — такой же человек. Почище вас! — закричал капитан, по рывисто расстегивая шинель. Любовь Антоновна улыбнулась краешком губ, подняла с земли сухую ветку и легко разломила ее.

— Чему вы смеетесь, доктор? Вы знаете, что я могу сде лать?

— Ничего вы не можете, капитан. Отведите меня в зону или кончайте здесь... ах, да, убивать разрешается только при попытке к побегу... Я повернусь спиной — и стреляйте... в за тылок... Раньше герои требовали, чтоб им стреляли в лицо.

Мы лишены и этого последнего утешения. Что ж, я не жалею.

Никто не узнает и не расскажет, как умирали мы... Смотреть в лицо смерти... Романтично... благородно... Но у меня не тот возраст... К романтике не тянет. Хватит болтовни. Впрочем, я стара, мне простительно. Вы — мерзавец! Мелкий жулик!

241

Хам! Этого достаточно, чтоб меня пристрелить? Если мало, я плюну вам в лицо. Стреляйте, капитан! — Любовь Антоновна отбросила сломанную ветку, тщательно вытерла о платье руки, встала, повернулась спиной к капитану и спокойно пошла в сторону лагерной зоны. Капитан преградил ей дорогу.

— Я вовсе не хочу вас убивать, — торопливо заговорил он, вытирая со лба пот.

— Чего ж вы хотите? — безучастно спросила Любовь Ан тоновна. Капитан сжал пальцы так, что они захрустели, рас серженно фыркнул (так фырчит кошка, увидев, что мышь юрк нула в свою нору) и заговорил: — Сядьте, доктор!

— Я постою.

— Не стану вас неволить. Скажу вам правду. Меня посла ла к вам Лизутка.

— Она здорова?

— Спасибо, доктор, здорова. Вчера выпил я с устатку...

— Вы не были похожи на пьяного.

— Меня сразу не заметишь. Я ее, подлую, по семь стаканов пыо за раз. А с виду — ни в одном глазе... Такое, бывает, на творю, что и сам не рад. Удержу мне нет. Вы под горячую руку попались... То все бы сошло... Я бы вас сегодня из карцера выпустил, на том и помирились бы... Лизутка узнала. Пока я сидел вчера вечером у дружка охотника, лейтенант, он, бала болка такая, пришел домой ко мне и рассказал Лизе, что я вас ударил. Трепаться он умеет. Не язык, а помело поганое. Как в кино расписал. Про Ярое лав леву, что глаза у нее пулями выбили, про Воробьеву (чокнутая она, доктор) и про то, как я вас ударил и в карцер посадил. Кулак у меня тяжелый... я однажды по пьянке зашиб одного. Крепкая вы, жилистая...

скоро очнулись... Лизутка как узнала про вас — и в слезы: «Обидел ты доктора, — кричит, — она мне жизнь спасла, а ты ее кулаком употчевал в благодарность. Раз ты доктора моего не уважаешь, значит и я тебе не нужна. Ищи себе дру гую!» Я прикрикнул на нее, а она с кулаками на меня. Щеку поцарапала. Ваш брат это умеет. Я думал — перебесится она и в норму войдет. Какое там!.. Вещи собрала и уезжать надума ла к матери. «С первым же поездом уеду от тебя, бандит!»

По-всякому ругалась, почище вас, доктор. Как с ней сладишь?

242

Отлупить маленько? Оно бы, конечно, не вредно, даже очень полезно, да не потерпит Лизутка кулаков моих: сразу уйдет и не сыщешь. Крепкий характер у нее. Настырная она... Я ми-рОхМ решил покончить. Говорю ей: что было, то сплыло, старое не вернешь и не переделаешь. Ты скажи лучше, чего ты ж е лаешь? «Хочу, — говорит Лизутка, — чтобы ты доктора привел ко мне и чтоб прощения попросил у доктора. Простит она, а я как баба пойму, по-настоящему прощает, от сердца или из-под палки. По-настоящему — значит, и я прощу, а если ты с собашником своим запугал доктора, — Лизутка Кабанина очень не любит, — завтра же уеду к матери». Три часа с ней бился. Ни в какую на уговоры не идет. Пойми, Лизутка — говорю, — меня с работы выгнать могут. Если уголовникам потачку дают, на это сквозь пальцы начальство смотрит, а за политических голову снимут. А она свое гнет: «Начихать мне на твою службу! Руки-ноги есть — в любом месте прокор мимся». Я тут, извините, доктор, напомнил ей, что политичес кие народ травили, скот уничтожали. Они миллионы людей извели, — говорю, — страну обездолили, из-за них войну чуть не проиграли. Что же их, кофеем сладким поить за это, курятиной кормить? Перины им на нары постлать? Лиза мне в ответ: «Сама книжки читала, знаю, как враги народа звер ствовали, в школе о них рассказывали, грамотная я, восемь классов кончила. Правильно, что их так наказали. Только доктор, что меня лечила, — не враг она. Оговорил ее враг, чтоб ему из глубинки не вылазить, или на суду ошиблись».

Я ее попугал немного. Знаешь, — спрашиваю, — что бывает тем, кто за врагов вступается? Y меня в зоне полно таких за ступников. Лизутка совсем обозлилась: «Веди меня в зону хоть сейчас, а доктор все равно не враг. Я тебе глаза за нее выцара паю». Я ей намекнул, что тайга велика, если пропадет она, ска жем, нынешней ночыо, не сыщут ее и с Рексом. Она в меня кастрюлей швырнула — и к дверям. Еле изловил ее. Быстро ногая она, сильная, не то, что лагерные доходяги. Долго спо рили мы с ней, а что будешь делать... Рука на нее не подшшет-ся, хоть тайга и велика и следов сыскать трудно. Пошел я за вами... Я вам все рассказал, доктор. Наизнанку вывернулся...

Помогите, доктор, будьте человеком! — капитан стоял перед Любовью Антоновной растерянный и жалкий. Он несколько

243

раз умолкал, очевидно ожидая, что Любовь Антоновна его о чем-нибудь спросит или возразит, но она не сказала ни слова.

Какой странный человек... — раздумывала Любовь Анто новна, внимательно слушая исповедь капитана. — Можно ли назвать его человеком? Пожалуй, нет... А впрочем, все непо нятно... Для него разговор со мной — большое унижение. Он и в мыслях не допускал раньше, что будет о чем-то просить меня... Слишком мы не равны в его понимании... Что ему отве тить? Согласиться с ним? Пойти успокоить Елизавету? Долж на ли я это делать? Как врач — нет. Елизавета — здорова, и мне нет дела до их семейных неурядиц. А как человек? Человек помогает только человеку, тому, кто им никогда не был, нель зя помочь... А Лизавета? Почему она живет с ним? Хорошая женщина с выродком жить не согласится... Любовь? Не похо же, чтоб она его любила. Когда любят — все прощают. Она считает его правым? Капитан мучает врагов и воздает им долж ное... Похоже, что так... Что ж ему ответить?.. Если я расскажу в зоне, что мирила капитана с женой, ни Катя, никто другая не поймет и не простит меня... А если откажусь? — убьет...

Не здесь, но убьет. Впрочем, и здесь пристрелить можно... Мы — за зоной, оформят как побег или нападение... К этому я всегда готова. Я! Я! А Рита? Он понял, что она мне дорога...

Бедная девочка... Y него хватит подлости вернуть меня в зону, а завтра погонят Риту на работу и ее убыот... Она в таком состоянии, что навряд ли выполнит любое правило конвоя...

Меня заставят смотреть... Капитан побеспокоится, чтоб я пошла на работу вместе с Ритой... Какая она худенькая... Легкая, как пушок... Свернулась калачиком у нас на коленях и всхлипы вает... Она доверчивая, любит всех... Не отошла от Ани, когда собашник... Выродок! Животное! Ребенка ногой в лицо... Не надо думать о ней... Не надо! Я заплачу... Перед капитаном?

Только не перед ним! Слезы не для псов! Поставить ему усло вие? чтобы всех троих... Риту, Елену Артемьевну и Катю отпра вил в больницу?.. Меня не обязательно, — умру и здесь...

Обманет мерзавец! Напрасно унижусь... Вдруг еще года два протяну и узнают все, как я капитана с женой мирила... Как со мной люди разговаривать будут? В позапрошлом году воровки били меня по щекам... плевались... лицом в мусор ткнули...

вынесла я... Это было совсем другое... А после этого такие же,

244