Чтение онлайн

Я шла к нему, словно на эшафот.

Или к спасению.

Я уже не могла отличить одно от другого.

Мы ехали молча.

Тишина между нами казалась вязкой, почти осязаемой. Лишь шум шин, стирающихся об асфальт, разбавлял неестественную напряженность.

Сначала мимо нас проносились огни ночного города — ровные ряды окон, отражения в стеклах, неон, мелькающий в зеркале заднего вида, холодный и беспристрастный. Потом — редкие фонари шоссе, их желтые ореолы, растворяющиеся в ночи. Дальше — только свет наших фар, вырывающий из темноты полосы дороги. Но в конце концов кончился и асфальт.

Машину затрясло на гравийной дороге. Камешки били по днищу, шуршали в арках. Я сидела, вцепившись в ручку двери. Кожа на пальцах натянулась, костяшки побелели.

Я смотрела не на дорогу, а на свой телефон.

Пять делений, сообщающих о наличии связи. Четыре. Три. Каждое из них гасло медленно, как будто кто-то выключал свет внутри маленькой коробки.

Марк включил музыку. Тихий безликий джаз. Мягкий саксофон растворился в шуме колес, даря иллюзию спокойствия.

Два деления. Одно.

Я видела, как сигнал мобильной сети борется за жизнь, а потом исчезает.

Нет сети. Маленькая цифровая смерть.

Марк свернул с гравийной дороги на едва заметную заросшую колею. Ветки хлестали по лобовому стеклу, оставляя тонкие белесые царапины.

Хлестали.

Как в моем скрипте.

Я перестала дышать. Машина ехала медленно, фары выхватывали из черноты то корни, то отражение мокрой листвы, то обломки веток, похожие на руки.

Сосны.

Они стояли стеной по обе стороны от колеи. Высокие, неподвижные, с мертвенно-серыми стволами. Воздух стал густым, пахло смолой, влажной землей и железом. Деревья смыкались над нами, образуя черный непроглядный туннель.

— Приехали, — голос Марка был бодрым, он нарушил тишину так резко, что я вздрогнула.

Марк заглушил мотор.

И тогда на нас обрушилась настоящая тишина. Густая, живая, давящая. Она будто имела вес. Воздух не двигался. Ни звука машин. Ни гула города. Только… далекий, едва слышный шелест. Ветер где-то там, в верхушках.

— Выходи, — мягко сказал Марк.

Я не могла пошевелиться.

— Вероника?

Он обошел машину и открыл дверь с моей стороны. Петли скрипнули — тихо, устало. Холодный воздух ударил мне в лицо. Он пах… Он пах не тиной, а сосной, оголенной древесиной, ночной влагой.

Я вылезла из машины. Ноги подогнулись, земля под ботинками пружинила, хрустела инеем. Я запрокинула голову. Звезд не было видно. Только черные кроны, сплетенные в непроницаемый купол.

— Нравится? — улыбнулся Марк, доставая сумки.

Я не ответила.

Дом оказался небольшим, деревянным, темным. Из трубы не шел дым. На ступенях — следы, отпечатанные в сыром насте. Мы поднялись на скрипучее крыльцо, Марк отпер дверь и щелкнул выключателем.

Внутри было… уютно. И от этого уюта мне стало еще хуже.

Комната была заставлена тяжелой мебелью. Книжные полки до самого потолка, уставленные ровными рядами томов в кожаных переплетах. На полу лежал толстый ворсистый ковер, приглушающий шаги. У стены — массивный дубовый буфет с тускло поблескивающей латунной фурнитурой. И напротив кресел, у камина, стоял низкий журнальный столик, с абсолютно пустой столешницей. Пыли тоже не было. Все здесь говорило о стабильности, о порядке, о хозяине.

Воздух — теплый, сухой, пахнущий старым деревом, книгами и пеплом, словно вдыхал в это место жизнь. Тяжелые деревянные балки под потолком блестели от многолетнего лака. Огромный каменный камин замер в ожидании первой искры. Потертые кожаные кресла с мягкими вмятинами на подлокотниках так и манили утонуть в них.

— Так, — Марк скинул куртку, оставшись в своем кашемировом свитере. Он казался здесь абсолютно своим. — Ты садись. Нет, правда, садись, — он указал на кресло у камина. — Я сейчас все сделаю.

Я осталась стоять у двери, не снимая куртки, чувствуя себя незваной гостьей.

Марк не стал спорить, а просто занялся делом. Его движения были легкими, точными, отработанными. Он присел на корточки у камина, сгреб старую золу. Серый пепел поднялся легким облачком, запах обожженного дерева защекотал ноздри. Марк взял несколько поленьев из поленницы.

Хруст. Он сломал лучину для растопки. А я вздрогнула от слишком резкого звука.

Хруст. Еще одна.

Марк чиркнул спичкой. Огонь вспыхнул — тонкий, золотистый язык света вырвался из темноты и осветил его лицо снизу. Привычная улыбка исчезла. На мгновение его черты стали резче, взгляд — тяжелее. Марк показался мне… старше. Жестче, чем был на самом деле.

Пламя занялось, поленья затрещали. Тени метнулись по стенам, ползли, шевелились, ломали очертания вещей, превращая уютный дом в декорации моего кошмара.

— Вот так, — сказал Марк, выпрямляясь. — Уже теплее.

Он повернулся ко мне и улыбнулся.

— Я сейчас приготовлю ужин. Что-то простое и быстрое. Пасту, например. Ты голодна?

Я не была голодна. У меня свело желудок от страха, но я молча кивнула.

— Отлично.

Марк исчез на кухне.

Я осталась одна в комнате. Огонь трещал. Смола шипела, лопаясь крошечными пузырями. В стенах что-то похрустывало — старое дерево дышало.

Я слышала, как на кухне льется вода. Как Марк достал доску.

Тук-тук-тук. Звук ножа, рубящего зелень. Тук-тук-тук.

Как шаги в «Подвале».

Я тряхнула головой.

Нет! Это просто нож. Это просто лук. Это просто нормальный мужчина, который готовит ужин для уставшей коллеги.

Я заставила себя подойти к окну и отодвинуть штору. Меня встретило черное стекло, а в нем отражалась комната: я, бледная, как смерть, и пляшущий огонь за моей спиной. А за стеклом… За стеклом стоял лес. Стена из сосен. Они не двигались, но от них веяло вниманием. Они наблюдали за мной так же, как и я за ними.

Не знаю, сколько я так простояла, но в какой-то момент в комнату вернулся Марк с двумя тарелками.

— Все готово.

Я полоснула взглядом по аппетитной пасте. Пахло чесноком, базиликом и томатами. Запах обычной жизни.

— Ты так и будешь стоять у окна? — мягко упрекнул он. — Иди сюда, садись.

Марк указал на то самое кожаное кресло у огня. Он помог мне снять куртку. Подождал, пока я, как сомнамбула, пересекла комнату и опустилась в мягкую податливую кожу. Он поставил мою тарелку на низкий деревянный столик. Рядом аккуратно положил вилку и нож, завернутые в льняную салфетку. Даже приборы здесь казались основательными, вечными.