Чтение онлайн

На другом конце провода хохотнуло:

– Ого!.. Что-то новенькое? Настолько особое, что даже с другом е поделишься?.. Стыдись!.. Люди даже хлебом делятся, а ты женщину жалеешь!

Я пробормотал:

– Да нет, это другое. Совсем другое.

– Совсем-совсем?

– Да.

Голос Леонида стал озабоченным:

– Ты, случаем, никакой гадости не подхватил? Если что, скажи. У меня есть знакомый врач. Напичкает антибиотиками, враз как рукой снимет.

– Даже не тепло, - заверил я, - даже не тепло.

Я чувствовал как озабоченность зазвучала во всем голосе Леонида:

– Слушай, а ничего посерьезнее?

– Ты о чем?

– Ну, ты знаешь... это приходит к нам в старости, но к некоторым и намного раньше.

– А, - понял я, невольно засмеялся с чувством облегчения, - Нет, здесь все в порядке. Даже по ночам их толстые задницы снятся. Нет, Леня, это другое...

– Смотри, ни во что не влипни.

Теперь насторожился уже я:

– Что ты имеешь в виду?

На том конце телефонного провода попыхтело, словно два Леонида вырывали друг у друга трубку, наконец послышался голос, и по сдержанному тембру я понял, что победил более осторожный:

– Просто будь осторожен. Живи просто.

– Как просто?

– Как можно проще, - посоветовал Леонид - Как амеба. Как простейшая водоросль. Или того проще, как американец.

Я ответил с разочарованием:

– Нет уж. Как амеба еще согласен, ей больше не дано, но как американец... Б-р-рр!.. Спасибо, Леонид. Как-нибудь в другой раз, ладно?

Снова там двое боролись, вырывали трубку друг у друга, я с замиранием сердца ждал и всячески желал успеха более открытому, но все же победил сдержанный, и голос был обрезанным со всех четырех сторон:

– Ладно, до следующего раза. Выздоравливай!

Я поинтересовался:

– Полагаешь, это болезнь?

Снова в его голосе мне почудилась непривычная для всегда открытого Леонида сдержанность. Или же я стал слишком подозрительным, но теперь казалось, что даже Леонид хоть краешком касался той страшной тайны, которую обнаружил я.

– Увидимся, - ответил он.

В трубке щелкнуло, пошли частые гудки.

Небо затянуло чем-то серым, не то грязные как половая тряпка облака, не то опустошенные до просветления тучи. Город изнемогает от жары, но все одеты, голых нет, хотя не совсем ясно... зачем эти странные покровы, именуемые одеждой? На них уходит уйма труда, миллионы людей заняты только тем, что выращивают хлопок, выплавляют синтетику, обрабатывают, свозят то и другое на особые фабрики, где все это превращается в то, что эти люди одевают на себя. Конечно, зимой понять можно, но сейчас?

Перестать, напомнил я себе. Это непонятно звездному наблюдателю... и вероятнее всего, не только наблюдателю, но как житель этой планеты знаешь, что одежда обязательный атрибут вычленения этого существа из звериного ряда. Одежды нельзя лишать даже в жару, слишком недавно он вышел из зверей, слишком легко вернуться, а разницу надо держать, держать, держать отчаянно, несмотря на всех фрейдов, не свободную любовь, за свободу совокупляться с особями своего пола, со скотом, с рыбами, предметами, компьютерными персонажами...

Да, страшноватый мир, кто спорит?. Как здесь живут... Как с Этим смиряются? Какая странная философия, какое мировоззрение.... Вдруг я вспомнил, что нет философии, нет мировоззрения. В прошлые века царила вера в загробную жизнь, а теперь кто-то пытается придумать себе Мировой Разум, Высшее Существо, словом, того же Бога, только именуют Творцом уже всей галактики, а остальное большинство просто старается не думать о Великом Небытие... Изо всех сил забивает голову сиюминутными заботами, но только бы не думать о том, что ждет в старости, а затем и...

По спине пробежал холодок. Интересно, подстраховывают ли меня? А что, если меня сюда забросили, дальше пошли межзвездные коктейли глушить или еще что-то... черт, совершенно не помню ничего из той жизни!.. И пока не вернутся с обеда, я подвержен всем болезням, всем микробам, все опасностям.

За холодком в душу заполз страх, я с усилием заставил себя успокоиться. Я в теле землянина, а он должен быть привит.... вот на левом плече пятнышко, где прививали оспу. явно же и от прочих опасных, а гриппом в прошлом году переболел...

Правда, я не застрахован, скорее всего, от наезда автомобиля.

Прозвенел звонок. Я поднял трубку:

– Алло?

На том конце провода раздался вздох, потом тяжелый прерывающийся голос, в котором я не сразу узнал голос человека, которым считается моим отцом. И который на самом деле отец вот этому телу, в которое я всажен так накрепко.

– Это я... Ты свободен сейчас?

– Да, в какой-то мере, - ответил я.
– А что случилось?

– С Джоем совсем худо... Уже никакие таблетки не помогают... Я сам не сплю, лежу с ним рядом. У него слезы бегут, бегут... Он все понимает.

Я сказал с неловкостью:

– Отец, ты мучаешь не только себя, но и свою собаку. Пора принять решение. Ну, решись наконец!

После паузы раздался снова вздох, а голос, котором дрожали слезы, упал до шепота:

Уже... Потому и звоню. Приезжай, я сам не смогу.

Я поколебался. Пес у отца едва не такой же старый, как он сам. Дряхлый и облезлый, со слезящимися глазами, но сейчас дело не в собаке, страдает этот человек:

– Через полчаса буду у тебя.

Дверь отцовской квартиры такая же старая, пошарпанная, особенно если пройти как я прошел, мимо сверкающих дверей соседей: бронированных, отделанных дорогой имитацией под дерево.

Отец открыл дверь раньше, чем я дотронулся до кнопки звонка. С желтым изможденным лицом, осунувшийся, охлялый, словно всю ночь стоял под проливным дождем, глаза воспаленные, а под ними темные мешки, похожие на изношенные сети для ловли рыбы.

– Что ты с собой делаешь, - сказал я с сердцем.

Отец закрыл за мной дверь, что-то говорил, оправдываясь, я прошел на кухню. Середину занимал старый вытертый коврик, а на нем на боку лежал, вытянув лапы, Джой. Он показался дряхлым настолько, что я принял бы его за скомканный мешок из старой дерюги, потерявший цвет и форму.

Завидев меня, старый пес слабо шевельнул хвостом. На морде, по-старчески особенно выразительной, появилось что-то вроде слабой виноватой улыбки. Глаза были выцветшие от старости, блеклые, полуслепые. Он и узнал меня, скорее всего, по запаху, хотя вряд ли его нос чувствовал хоть вполовину так, как раньше.

Я присел на корточки, осторожно погладил по лобастой голове. Он лизнул пальцы, для этого ему пришлось шевельнуть головой, я слышал как заскрипели шейные позвонки. Он не дернулся, но в собачьих глазах от боли выступили слезы, побежали по морде.