Чтение онлайн

В груди у меня стиснулось, я почувствовал, что внезапно защипало и в моих глазах. Бережно погладил, прижимая ему голову, не давая шевелиться, он все порывался лизать мне ладонь. В его торопливых движениях были стыд и просьба извинить, что не вскочил от счастья, что так ослабел. Я сказал с ласковой мужской грубоватостью:

– Лежи-лежи! Мы любим тебя и таким, лежачим.

Сзади тяжело зашаркало. Я спросил, не поворачивая головы:

– Машину не вызывал?

– Нет...
– донесся из-за спины такой старый и виноватый голос отца, словно говорил сам Джой.
– Я думал... Ты приедешь...

Я кивнул, обнял его за плечи, такие исхудавшие, костлявые:

– Я займусь. Ты побудь с ним.

Уходя в другую комнату, к телефону, видел как отец опустился на колени возле пса, взял его лапу в ладони, и застыл так, скорбный, плечи вздрагивали, а голова опустилась на грудь.

Я поспешно отвернулся, не хочется видеть отца плачущим, как-то не по-мужски, сел и поставил телефон на колени. Пришлось сперва позвонить в справочную, там дали телефон ветеринарной службы, лишь тогда я, переговорив, позвонил в службу такси.

подниматься, старческие кости гнутся трудно не только собачьи, суставы высохли. Джой лежал неподвижно, на морде было спокойствие, но слезы еще текли.

Я присел, погладил по дряблой облезлой голове. В груди была странная печаль, хотя на коврике лежит всего лишь умирающая собака. Пальцы чувствовали теплую плоть, уже одряхлевшую, но еще живую, что способна воспринимать тепло, холод, и хоть в страдании, но воспринимает жизнь.,

– Пора, - сказал я со вздохом.
– Им ехать минут сорок. Пока выберемся, минут пять-десять, а там лучше посидим на солнышке. Пусть в последний раз погреется.

– Пусть, - торопливо согласился отец.

Он принес коробочку с таблетками. Я завернул сразу три в мясной фарш, раскрыл Джою беззубую пасть, затолкал в самую глотку. Видно было как после долгого усилия по горлу прошел комок.

– Это на три часа, - сказал отец тихо.
– Потом начнет отходить, боль вернется еще злее...

– У него не будет этих трех часов, - успокоил я, отец однако съежился, словно я его ударил, потащился, тяжело шаркая, к входной двери. Я крикнул вдогонку: - Я возьму этот коврик, хорошо?

– Обязательно, - донесся его прерывающийся слезами голос, обязательно...

Я выждал, пока таблетки приглушат боль, осторожно подвел руки под коврик. Пальцы ощутили теплую тяжесть старого тела. Потерпи, сказал я ему одними губами. Скоро эта боль оставит тебя. Мы тебя очень любим...

Он казался совсем легким, я еще помнил эту горячую тяжесть, налитую силой, когда я хватал на руки, а он настолько отчаянно вырывался, что я поспешно опускал на пол. Теперь лежит в моих руках покорно, только смотрит так виновато, что сердце начало щемить все сильнее и сильнее. Даже пошевелил лапой, объясняя, что он еще может идти сам, что не надо с ним так утруждаться...

Отец ждал возле двери. Распахнул, я понес по коридору к лифту, а он торопливо гремел ключами, не мог попасть в замочную скважину, все спешил обогнать и вызвать лифт.

Я сумел выставить палец, ткнул в черную кнопку. Заурчало, загремели цепи, скрытые механизмы вздохнули и начали неспешно двигаться, скрипеть, шебаршиться, просыпаясь и потягиваясь, и только после долгой паузы скрип и скрежеты неспешно начали приближаться. В щелочке далеко внизу блеснул свет, начал нарастать, словно там из глубокого колодца поднималось странное электрическое солнца, приблизился. Его заслонило нечто темное, и двери распахнулись.

Отец пропустил меня вперед, наощупь нажал нужную кнопку, не отрывая любящих глаз от пса. Двери захлопнулись, мы проехали пару этажей, затем лифт приостановился, двери пошли в стороны. На площадке стоял мужик со своим пуделем на поводке. Пудель радостно бросился в лифт, мужик тоже шагнул, но увидел пса на моих руках, переменился в лице:

– Это... уже?

Я кивнул, судорога сжала мне горло, а отец тоже не ответил, только опустил голову. Сосед попятился, рванул своего веселого и лохматого так, что едва не оторвал голову:

Вы езжайте, езжайте!.. Мы поедем другим.

Дверь захлопнулись, лифт устремился вниз. Все собачки дома, да и окрестных домов, знают друг друга, знают у кого собака еще щенок, а кого уже престарелая, к таким не подпускают своих резвых, чтобы не толкнули, не повалили. Все оберегают своих собак больше, чем себя, и к собакам соседям относятся тоже лучше, чем к самим соседям.

Двор был залит солнцем, воздух свеж, несмотря на жару. Возле крыльца прогревалась под солнечными лучами широкая деревянная скамья. Вчетвером на ней старухи перемывают кости всем проходящим, сейчас пусто, я осторожно ел, опустил Джоя себе на колени. Отец сел рядом, все время то гладил его по голове, то трогал лапы, не находил места.

Перед домом с полдюжины машин, несмотря на табличку ?Стоянка запрещена", в одной ковырялся парень, знаю его только по спаниэлю, с которым выходит каждое утро. Все собачников знают только по их собакам, а без собак пройдешь мимо, не узнавши. Этого узнал лишь потому, что встречался не уже полсотни раз.

Он подошел, вытирая масляные руки ветошью. Глаза была невеселые:

– Все?.. Увозите?

Отец кивнул, говорить не мог. Губы его дергались, а я ответил почти шепотом, словно не хотел, чтобы Джой понял:

– Он очень страдает.

– Понимаю, - ответил спаниельщик. Он потоптался на месте, развел руками с несчастным видом, несчастный тем, что не может ничем помочь, продлить жизнь нашей собаке.
– Мой тоже уже дряхлеет... Играть давно перестал.

– Вашему еще нескоро, - утешил я.

– Говорят, спаниели живут недолго...

Он еще раз развел руками, поклонился, пожал плечами и с той же виноватой улыбкой поспешил по ступенькам в дом, так и не опустив капот машины. Похоже, он просто не мог вынесли такого зрелища. Скрылся, да и не хотел, чтобы мы видели, что он видит.

Прошли с работы еще соседи, все кивали издали, только один подошел, сказал сочувствующим голосом:

– Вы хорошо делаете, что не даете ему умирать в муках.

– Это можно понять и по-другому, - пробормотал я.

– Нет, это по-дурости и злобе людской...

Отец зашевелился:

– Вон такси въезжает во двор!.. Сюда!... К этому подъезду!

Он вскочил, замахал, поспешил навстречу, а я бережно поднял драгоценную ношу на руки. Джой вздохнул, в кротких собачьих глазах были понимание и глубокая печаль.