Янтарные глаза
Шрифт:
Роберт Трэвис напряженно думал.
— Но раз это сугубо личное дело, то правильным будет все что угодно! — выпалил он.— Даже круг!
Обиженный тон снова возобладал над добродушным.
— Из того, что прозвучало, круг — это лишь третий лучший возможный вариант,— поправил его Лукас.— Пятиугольник подходит больше, потому что это не настолько прямолинейное суждение, однако всегда есть опасность, что какой-нибудь подхалим назовет, например, вращающийся гиперболоид и сразу же привлечет больше внимания. Потому лучше всего промолчать. Любой выбор конкретного слова даст понять о тебе и твоем образе мышления то, чего никто не должен знать.
Трэвис набрал воздуха.
— Я…
— Но если уж ты допустишь, чтобы кто-то из тебя это вытащил,— безжалостно прервал его Лукас,— ты должен любой ценой на этом настаивать. По сути, дело было не в том, что ты назвал круг. Дело в том, что ты изменил ответ.
На лице Трэвиса отразилось отчаяние.
— Он хотел, чтобы я с ним поспорил! Ему важны были не знания, а смелость,— вдруг пошутил он.
Покачал головой, словно желая избавиться от внезапного ужаса перед вновь открывшимися горизонтами, после чего снова вернулся к добродушию.
— Ну, сегодня я бы справился получше! — заявил он и засмеялся.
«Куда уж там, справился бы он,— подумал Лукас.— Ты даже не можешь накинуть тряпку на свою мандалу».
— Это ценный жизненный опыт,— заявил он, улыбаясь в ответ.— В конце концов, что человек в восемнадцать лет знает о жизни?
Трэвис ожидал как раз такой ерунды, но Лукас был искренне рад, что ему не пришлось самому отвечать на
тот риторический вопрос, потому что он не избежал бы насмешки. «Ну, кто-то и в сорок — не каждому дано стать мудрым. Как долго мы знакомы, Роберт Трэвис, три года? Все это время ты мучишься вопросом, честно ли я выиграл конкурс на место на ссе или лишь благодаря имени моего отца. Но ты никогда не осмеливался спросить. Никогда не осмеливался незаметно проверить меня. А как насчет сегодня? Вот он я, перед мандалой с кучей текстов, которые ты определенно знаешь наизусть со всех сторон,— отличная возможность! Но ты этого не сделаешь. Ты не осмелишься даже сейчас».
— Я никогда не думал об этом в таком ключе, но сейчас запомню,— поспешно заверил его Трэвис с неподдельным восхищением.— Я постараюсь руководствоваться этим, имея дело с клиентами.
«И тут ты бьешь в свои же ворота». Лукас лишь усилием воли удержался, чтобы не закатить глаза. Неужели люди никогда не научатся? Все великие мудрости, которые он только что открыл ему, применимы только к одной конкретной ситуации и одному конкретному вопросу. Сам он не стал бы делать ставку на их универсальную применимость.
— В конце концов тебе еще удастся продать артисателлиты на ссе,— усмехнулся он.
Шутка! Дружелюбная!
— Слушай, Боб, как насчет обеда? — добавил Лукас, будто ему это только что пришло в голову.— У меня больше нет рабочих вопросов для обсуждения, но мы можем обсудить ссенскую кухню.
Роберт Трэвис с энтузиазмом согласился. «Торжество малых: они несут осколок каменного лица; через лицо
это бог заглянул в их мечты»,— пришло на ум Лукасу, когда он видел выражение его лица. Было не так уж приятно чувствовать себя лишь осколком падшего бога, и осколком таким маленьким, что его мог взять Роберт Трэвис. Однако цитата имела продолжение, и Лукас с некоторым усилием извлек ее из памяти: «Какое безумство! Где в убогом доме хотят они найти для этого трофея столь прочную стену?» Однако он был почти уверен, что Роберт Трэвис в жизни не догадается, что в его торжестве малых есть какая-то проблема.
Пока большой босс «Спенсер АртиСатс» делал еще несколько телефонных звонков и переносил встречи, Лукас размышлял о Фомальхиве, о зрёгалах, о Марсе.
«Меньше чем через неделю первый Корабль с д-альфийцами приземлится на Деймосе II. И я должен попасть туда любой ценой. Раньше, чем зрёгал доберется до меня».
Он взглянул на Роберта Трэвиса, который в тот момент со своей утомительно неутомимой дружелюбностью заказывал столик в ресторане, и застыл при воспоминании о трёигр. Он не сомневался в том, что ждет его, если зрёгал раскроет его планы, но тем не менее не собирался от них отказываться. И раз такие перспективы его не пугают, сочувствие Трэвису не должно быть для его совести непреодолимым препятствием.
«Нет, Роберт Трэвис больше не будет начеку — как и на том несчастном экзамене,— констатировал он мысленно.— А я из него выбью Корабль». * * *
Старого профессора было невозможно победить.
Тесная комната, камень и металл — ссенский корабельный стиль. Лукас молча стоит у доски, ожидая, пока отец проверит только что написанные знаки. Он очень устал. Он хотел бы сесть на пол или хотя бы прислониться к стене, но не делает этого. Раньше он не позволял себе этого из страха. Сейчас — из гордости.
И кроме того… у него есть кое-какой замысел, а значит, и надежда.
Что касается мелких бунтов, отец в их беспощадном подавлении демонстрирует куда большее упорство, чем Лукас в их изобретении. Нет, мелкие бунты почти бессмысленны. Лукас экономит свои силы для коренных переворотов.
Старый профессор выпрямляется.
— Можешь стирать.
«Или же, говоря простым человеческим языком: молодец, Лукас, поздравляю, ты все написал точно и быстро, и я не вижу ни одной ошибки, за которую мог бы надавать тебе по голове»,— подумал Лукас кисло. О переводе на терронский он, конечно, должен позаботиться сам.
Он стирает с доски и молча выходит за отцом в коридор. Проходя мимо кабинета, отец останавливается.
— Лукас. Иди за мной.
Каждый раз, когда Лукас переступает этот порог, он чувствует прилив адреналина — это как удар в живот, как водомет с обжигающей водой. Соотношение страха и злости колеблется в зависимости от того, преобладает ли в данный момент вина или гнев, но одно не меняется: кабинет отца — это место, где постоянно происходят конфликты.
— До конца месяца ты должен подать заявление в университет,— произносит старый профессор и подталкивает к нему металлический ссенский стул.
— Садись. Ты уже думал о том, что будешь изучать?
Прекрасно — вот и оно! Конечно же, Лукас об этом думал. Он ни на минуту не задумывался, что можно не учиться дальше; он так привык постоянно учиться, что это казалось ему самой естественной вещью в мире. А вот чего он не хочет — точно знает: ни в коем случае не ссеистика; но в то же время у него нет конкретных интересов, которые бы четко направляли его к другим специальностям. И вот он уже какое-то время просматривает страницы университетов и выбирает наугад.
Критерий один.
Это должно быть что-то, что максимально выведет отца из себя.
— Я уже подал заявление,— говорит он.
Он жадно всматривается в лицо отца в поисках признаков тревоги и беспокойства. Еще бы лучше страха. И, безусловно, больше всего душу ему бы грел чистый ужас.
Но отец не позволяет кому-либо так просто вывести себя из равновесия.
— Я предполагал, что ты не отложишь все на последний момент,— произнес он.— Это не в твоем стиле. Но все-таки можно подать несколько. На случай, если тебя вдруг не возьмут.