Чтение онлайн

Или это было лишь оправдание, которое он придумал сам для себя. Его рациональное «я» прячет голову в песок. Лус будет упорно повторять, что все это лишь шутка. Но этот знак ему здесь нужен — гораздо больше, чем крокусы или гипсовый гном. «Да придет ко мне тьма».

Камёлё закрыла глаза. «Ты сошел с ума, Лус. А что, если дождешься?» — говорила она ему.

Но он, конечно, ее не слушал — никогда не слушал.

Внутренним зрением она заглядывала в дом. Сейчас он спит там, внутри, измученный почти до обморока. Борьба с зрёгалом отняла у него все оставшиеся силы. Зрёгал не оставил следов, затенив протонацию, потому Камёлё вновь не могла узнать ничего о содержании разговора. Однако она была уверена, что самое главное было сказано не вслух. Ведь зрёгал телепат. Он мог вытащить из головы Луса все, что ему угодно… точно так же, как сейчас собирается сделать она. Во сне, конечно, мысли непоследовательны, так что она не узнает столько, как если бы Лус бодрствовал,— но зато почти наверняка никто из глееваринов не заметит ее действий. Камёлё должна была учитывать, что зрёгал найдет Луса снова. Он может вернуться уже утром. И поймать ее.

«О чем ты спрашивал в Колодце Далекозерцания, Лус? Что за чужак тебя интересовал? Почему это так важно для зрёгала и его начальства на ссе?

Что вообще происходит на Д-альфе?!»

Она прощупывала протонацию, чтобы найти хоть какую-то подсказку перед тем, как проникнуть в его голову. Зная Луса, она была уверена, что он брал работу домой. Размышляя о чем-то, он писал краткие пометки и списки — в основном двуязычные, потому что терронские слова лучше отражают значение, а компактные ссенские знаки при написании экономят время. Если в протонации есть какая-то там пьяная вечеринка, должно быть и это.

Однако Лус был чертовски осторожен. За последние недели он нигде не оставил бумаг, которые касались бы этого дела. Как будто он старается об этом даже не думать! Медленно, с ощущением, будто упорно достает косточку из незрелой вишни, Камёлё извлекла одно-единственное слово. Фомальхива. Этот чужак — с некой Фомальхивы.

Это название ей ни о чем не говорило. Но вдруг ей стало не до этого. Чем ближе она подбиралась к Лусу — не физически, но оттого еще теснее — тем четче ощущала это. Холод, пустота, облако темноты. Она заметила это еще в чайной. Оно было в непосредственной близости от него — ледяное Ничто. Оно тянулось за ним. Он всюду носил его с собой. Черное в черном. Касаясь его, она дрожала от отвращения.

«Да. Придет. Ко мне. Тьма».

Камёлё стояла за французским окном и разглядывала его безлико элегантную квартиру, прохладное совершенство которой разбивали на куски полосы света от уличных фонарей. Его убежище. Здесь он один — без притворства. Теперь она воспринимала темноту как гравитационный вихрь вокруг головы Луса. Он контролировал это, когда бодрствовал, но, когда спал, ничто не могло этому помешать. Оно свободно распространялось во все стороны, заполняя трещины и дальние углы безмолвного дома, просачиваясь сквозь стены. Ее сердце сжалось. Оно дико пульсировало в горле — от чистого ужаса.

Нет, его мысли она читать не может. Через такое не сможет пробраться ни один телепат.

Она вдруг осознала, как грандиозно, невероятно, чудовищно Лус обманул ее там, на ссе. Намного успешнее, чем она считала возможным. Даже больше, чем можно было считать разумным.

Очередной удар сердца — очередное осознание.

Он умрет.

Ее лицо исказилось. «Рё Акктликс, он умрет! Он, Лус!» Она сжала кулаки. Ее охватила ненависть и к самой себе — за то, что ее глаза невольно наполнялись слезами. «Ты что, совсем дура? — ругала она себя.— Какая тебе разница, Камёлёмэрн? Тебе — кто знает о нем все?! Этот парень — мерзкий расчетливый ублюдок. Козел. Подонок. Паразит! Он совершенно хладнокровно тебя подставил. Он мертв для тебя уже давно!» Его гибель могла греть ей душу — приятное удовлетворение, достойное воплощение жажды мести, тлеющей в ней после смерти Вёикирас. «Вот ты и дождался, Лус. Все возвращается — так тебе и надо! Это наказание за все твои грехи! Но она не испытывала никакой радости. Когда речь шла о Лусе, в ней не хватало мстительности.

И вдруг еще одно ощущение из протонации, красная вспышка. Она окружила ее со всех сторон. Камёлё почти могла потрогать ее.

Она тщетно подавляла ужас, тщетно пыталась преодолеть эту мысль своевременным проявлением торжества воли и разума. Болото чувств затягивало ее, словно и не было этих четырех лет. Она видела и то, какой будет его смерть. Что ждет Луса в ближайшие месяцы, которые ему остались, и с чем он уже столкнулся в предыдущие.

«Рё Акктликс, как можно смотреть на это сейчас, после полуночи, когда тишина в пустых домах такая громкая? Здесь, где в каждом углу его лицо?» Эхо голосов кричало на нее из протонации. Ужасная боль — отвратительная, ноющая, раздирающая, ничем не приукрашенная — заглушала любые тонкие эмоции. Она была везде — в стенах, в полу, в каждом углу. Льнула к Камёлё как струящаяся, переливающаяся вуаль, сопровождаемая потоком — тьмы. У нее свело челюсть, когда со всех сторон набросились следы часов, которые Лукас Хильдебрандт провел здесь, стоя на коленях на ковре, вцепившись зубами в подушку. Отчаянное усилие не закричать во весь голос — но тут тело не поддается контролю. В спальне это чувствовалось больше всего. Следы ногтей, впивающихся в простыни. Оглушающее отчаяние. Щедрая порция слез. Изможденность и темная безнадежность, разъедающая человеческую волю как ржавчина. Камёлё пробиралась сквозь волны его страдания — решительно, судорожно поддерживая безразличие и упорно подавляя сочувствие. Она почти чувствовала, как его руки умоляюще хватают ее, как он безмолвно просит ее о помощи.

Но Лукас был упорным. Каждый раз он снова поднимался. Она ясно видела в протонации, множество раз, как он сидит на диване в гостиной и пытается очнуться от шока. Он допускал пару минут жалости к себе, но в конце концов язвительность брала верх. Откуда-то он добывал новую дозу решимости, с ухмылкой отправлялся на кухню и, в зависимости от времени суток, лечил свои потрепанные нервы кофе или коньяком.

Камёлё покачала головой. «Ну уж нет, Лус. Думаешь, что ты на дне, и гордишься собой, что так хорошо держишься. Но ты ошибаешься. Это не храбрость. Это ­надменность. Ты можешь выдержать любое страдание, зная, что взамен потешишь чувство собственной исключительности. Как сладок этот вкус! Как упоителен. На самом деле тебе повезло.

Могло быть гораздо хуже.

И будет».

Она вздохнула. Лукас Хильдебрандт вел себя невероятно безответственно. Он пускал все на самотек. Ничего не предпринимал. Приступы случались с незавидной регулярностью: несколько десятков минут нечеловеческой боли, сменяющиеся несколькими днями мнимого покоя. Боль длилась все дольше. Интервалы сокращались. Он вел точные записи. Но не делал на их основе никаких выводов.

Камёлё вырвалась. Из его мыслей, из его судьбы. И захлопнула двери своего разума — хоть бы это осталось снаружи! С нее хватит — больше никакого желания что-либо искать, во всяком случае, пока не опомнится. Если вообще когда-то опомнится! «Иди к черту, Лус! Я ненавижу тебя и за это, слышишь? Ты все испортил! Меня тошнит от того, что у тебя в голове!» В полубессознательном состоянии, все еще пребывая в шоке, она смотрела на корабельный знак на стене сада. Тьма. Какая ирония судьбы!

Или хладнокровно произнесенное желание?!.

Она невольно подняла глаза к небу…к Тем, что бдят во Вселенной, к выжидающим Кораблям…

Что в тот момент спасло ей жизнь.

Она увидела, как край крыши пересекла тень. Бахрома черного пончо мелькнула у края водосточной трубы. Хорошо рассчитанный прыжок, ни секунды впустую — но Камёлё не нужно было и секунды. Она отшатнулась в сторону.

Нападавший — ссеанин — рассчитывал, что ударит ее пинком сверху и мгновенно прикончит. Перемена плана, возможно, застала его врасплох, но не настолько, чтобы потерять равновесие. Он гибко приземлился на ноги на деревянный настил патио заднего двора Луса. И вновь был начеку.

Камёлё взмахнула ладонью. Глееваринский удар, порыв энергии — отвлечение внимания. И тут же второй — в живот. Может, выдавать себя не стоило, но теперь ей казалось более важным остаться в живых. Уже по позе нападавшего она поняла, что он задаст ей жару.

Мужчина расставил пальцы и вытянул ладони. Посыпались искры.

Глееварин?!

Камёлё переплела пальцы — дуга силы, петля — самое мощное, что она могла сделать. Мужчина захрипел, когда убийственная хватка сжала его горло, но тут же вскинул голову, взмахнул руками и вырвался. В движении он неожиданно выставил ногу, и каблук его герданской туфли угодил Камёлё прямо в грудь. Камёлё потеряла равновесие. Но, падая, инстинктивно накинула новую петлю. Схватила ею глееварина за лодыжку и, прежде чем он успел выпрямиться, потянула его за собой на землю.

Глееварину не удалось изменить траекторию падения — без доли изящества он рухнул прямо на спину, и от удара у него на мгновение перехватило дыхание. Тем временем Камёлё воспользовалась левитацией. Ее ладони промелькнули в воздухе над головой и, оттолкнувшись от гладкого дерева настила патио, направили ее вверх. Тело взлетело в воздух и перевернулось в быстром сальто. Левитация на мгновение задержала ее в воздухе — сбивающий с толку прерванный прыжок, чтобы ноги успели принять нужное положение и при падении вонзить каблуки прямо под ребра противника. Но он понял это и в последнюю долю секунды скользнул в сторону. Камёлё оттолкнулась ногами в туфлях от патио и вновь оказалась в воздухе.