Язык русской эмигрантской прессы (1919-1939)
Шрифт:
Легкость образования нового публицистического обозначения уже была отчасти «запрограммирована» русским культурно-историческим сознанием: концепция «Москва – Третий Рим» на протяжении веков служила церковно-политическим обоснованием своеобразия пути России. В эмиграции эта идея активно разрабатывалась евразийцами, отводившими России мессианскую роль: указать миру пути выхода из революционного кризиса, который воспринимался ими не только как только российский, национально-русский, но и как мировой. Поэтому сопряжение гитлеровской идеологии, также возложившей на себя мессианские функции, с православно-историческими аллюзиями в эмигрантском интеллектуальном поле не случайно.
4. прецедентные ситуации, обозначающие праздники, памятные даты и их атрибуты. Очень многие праздники и сопутствующие им атрибуты после социалистической революции 1917 г. были запрещены и вышли из советского календаря; особенно это касается религиозных празднований. В жизни эмигрантов все дореволюционные памятные даты, символика, атрибутика сохраняли свой прежний статус. Эмигрантская публицистика, с одной стороны, активно использует старые номинативные единицы с обозначением праздников (религиозных, государственных), с другой – живо и остро реагирует на те календарно-обрядовые новшества, которые происходят в советской действительности. Многие эмигранты сохраняли приверженность православному церковному календарю, поэтому очень часто хронологическая привязка какого-либо мероприятия, события осуществлялась именно к церковному празднику: сочельник, рождественский пост, Рождество Христово, светлый праздник Святой Пасхи (пасха продолжала оставаться главным церковным праздником для православных), праздник Казанской Божьей матери, рождественские каникулы, день православной культуры и под.:
Лэди Хустон [sic], внесшая первую тысячу фунтов в фонд комитета христианского протеста против религиозных преследований в России, прислала в сочельник на имя председателя комитета чек на 5000 ф[унтов] (Руль. 1930. 1 янв. № 2766).
Поздравляю всех Русских людей со Светлым Праздником Святой Пасхи. Радость этого вечного торжества из торжеств да воссияет над измученной Родиной Нашей и поддержит дух веры в милость Божию в душах страждущего Русского народа [послание «От Главы Российского Императорского Дома»] (Рус. голос. 1939. 9 апр. № 418).
Сколько людей и даже можно сказать целых народов равнодушно проходят мимо торжественной пасхальной вечери, увлеченные своими будничными делами, спеша кто на село, кто на куплю свою. Они не замечают, что уходят от Пасхи, они действительно отходят от жизни и истощают родники последней (Рус. голос. 1939. 9 апр. № 418).
Пасхальное послание Председателя Архиерейского Синода к зарубежной пастве (Рус. голос. 1939. 9 апр. № 418).
…в Таллине… во время рождественских каникул состоятся ещё три учительских съезда (Вести дня. 1939. 28 дек. № 295).
В третий день праздников Рождества Христова в Нарве… загорелся дом купца Кубышкина… (Вести дня. 1939. 28 дек. № 295).
Начинается торжественное заседание, посвященное Дню Православной Культуры… (Младоросская искра. 1933. 15 авг. № 32).
В субботу 28/15 июля в день св. Равноапостольного Князя Владимира русский Белград по установившейся традиции празднует день русского церковно-народного единения, память основоположника Русской Культуры, «Славу» русского народа (Рус. голос. 1934. 29 июля. № 173).
Разумеется, в бытовой жизни эмигрантов продолжали сохраняться церковные праздники и их атрибуты, а в речевой практике – их языковые наименования:
Принимаются заказы на пасхальные окорока, куличи, сырные пасхи и пасхальный сыр (Рус. голос. 1939. 26 марта. № 416).
Исповедь детей, желающих говеть Рождественским постом, в храме Христа Спасителя в Аньере, назначена на субботу 5 января в 17 час. Причащение на другой день за литургией (Возрождение. 1935. 2 янв. № 3500).
В Рождественский сочельник во Свято-Покровском храме… совершено будет великое повечерие и праздничная утреня… (Последн. новости. 1940. 2 янв. № 6854).
…для желающих разговляться в очаге союза [русских сестер милосердия] будет устроено в пасхальную ночь разговленье (Возрождение. 1935. 14 марта. № 3571).
Много удовольствия доставили детям показанные им веселые фильмы, а также – как всегда – прибытие с нетерпением ожидаемого рождественского деда, [280] щедро наделившего подарками маленьких участников этого веселого празднества (Руль. 1930. 2 янв. № 2767).
280
Это обозначение восходит к дореволюционной речевой практике. В середине 30-х гг. XX в., вместе с официальным разрешением в СССР новогодних праздников и установки елки, прежнее наименование было трансформировано по идеологическим и атеистическим мотивам: искоренить упоминание религиозного атрибута и использовать литературное обозначение Дед (дедушка) Мороз. Персонифицированный образ Деда Мороза в русской культуре сложился только к концу XIX – началу XX в.; в литературе это также нашло отражение: А. Н. Островский «Снегурочка», Н. А. Некрасов «Мороз, Красный нос», В. Я. Брюсов «Царю Северного полюса».
На страницах газет содержатся и ностальгические воспоминания эмигрантов о самых ярких, запоминающихся праздниках в дореволюционной России:
В добольшевистской Москве было в году два знаменательных момента, переживание которых способно было заронить в душу неизгладимые впечатления. […] То были – Пасхальная ночь и Татьянин день (Огни. 1924. 28 янв. № 4).
Впрочем, у эмигрантов уже может возникать легкое удивление, и даже сомнение в правомерности, уместности празднования православных или традиционных русских праздников, отличающихся от католического календаря. Связанные с православной и католической традициями религиозно-календарные несовпадения – одна из сложных, болезненных сторон процесса адаптации многих эмигрантов в приютивших их неправославных странах, поскольку такие календарные расхождения вызывали естественный как психологический, конфессиональный, так и бытовой дискомфорт (напр., хронологические несовпадения поста, пасхи и др. праздников) для православного эмигранта, привыкшего определять, отмерять свой ритм жизни в России церковно-православным календарем:
В ночь, под «старый» Новый год – 13 января… союз писателей устроил встречу Нового года. Собралась многочисленная русская колония. […]…немножко странно было «встречать» Новый год, когда все знали, что новый год уже наступил тринадцать дней тому назад… (Огни. 1924. 21 янв. № 3).
На этом фоне культурно-религиозных событий, сохраняющих свой жизнеорганизующий статус в эмигрантском быту, резким контрастом выглядят сообщения из СССР о попытке «вытравить» из советского быта религиозные праздники, их атрибутику (и их словесные обозначения). Обычно мероприятия, направленные на борьбу с религией, русскими традициями сразу же становились объектом обсуждения и осуждения на страницах эмигрантских газет, воспринимаясь эмигрантами как знаки кощунства по отношению к традициям, православию со стороны нового, большевистского, правления:
В селе Маче (Ср. [едняя] Волга) «кулаки» подожгли дома четырех колхозников-безбожников, которые на всех собраниях разъясняли вред Пасхи и других религиозных праздников (Младоросская искра. 1932. 12 июля. № 20).
Перед рождественскими праздниками в Москве была начата спешная агитация против празднования Рождества. […] В сочельник в Москве предполагался грандиозный карнавал безбожников и комсомольцев, но из-за сильного мороза вся эта затея большевиков лопнула (Сегодня. 1930. 1 янв. № 1).
Большинство населения СССР решило отпраздновать Рождество по ст. [арому] стилю, т. е. 7 и 8 января. В связи с этим особенно обострилась антирелигиозная работа большевиков и вся советская печать полна самых диких и нелепых призывов против «старого Рождества» и «религиозного дурмана» (Сегодня. 1930. 9 янв. № 9).
Из Тулы сообщают, что в первый день Рождества по старому стилю там была устроена огромная демонстрация безбожников. В разных районах города разложены были костры, на которых сжигались иконы. В общем за один день сожжено было около 2 000 икон (Сегодня. 1930. 10 янв. № 10).
Меры против религиозных обрядов и их атрибутов в Советской России предпринимались самые решительные, и эмигрантские газеты так комментируют искоренение праздничных рождественских символов-атрибутов; в одной газете начала 30-х гг. содержится следующий пассаж о жестком, даже жестоком наказании людей просто за продажу новогодних елок:
Против рождественской елки был предпринят настоящий поход. Начальник московской милиции вывесил приказ о запрещении продажи елок. Виновные в нарушении этого постановления наказывались штрафом до 1000 рублей или же отправкой на принудительные работы по расчистке железнодорожных путей от снежных заносов (Сегодня. 1930. 1 янв. № 1).
В середине 30-х гг. эмигрантские газеты сообщают о послаблениях, смягчениях политики и идеологии коммунистической партии, среди которых было и разрешение установки новогодних елок. [281] Впрочем, эмигранты интерпретируют этот знак иначе, чем советские газеты. Для эмигрантов разрешение елки выглядит как вынужденный маневр советского правительства с целью удержания власти и заигрывания с народом:
Реальная угроза войны, убийство Кирова за год понесли партийных самодержцев семимильными шагами по рачьему следу. Собираются «представительные» съезды. Разрешена елка! Уменьшен налоговый грабеж крестьянства! (Единый фронт новой России. 1936. 19 янв. № 19).
281
Запрет на установку елок действовал в России продолжительное время. Начало его приходится на 1916 г., когда Священный Синод Русской православной церкви под предлогом борьбы с германским влиянием запретил установку елок; это квалифицировалось как вражеская, немецкая затея, чуждая православному русскому народу (Огонек. 2006. № 52). Такие аллюзии возникли в связи с тем, что впервые елки появились в 1820-е гг. в домах петербургских немцев. После 1917 г. в большевистской идеологии елка рассматривалась как один из атрибутов религии, с которой велась беспощадная война. Проводились специальные антирождественские кампании, где рассказывалось о «вреде» празднования Рождества: «Бытовая обстановка рождест венского праздника вредно действует на здоровье и воспитание детей: святочные рассказы с чертовщиной; дым и газ от елки; пьяные крики гостей…» (Биология. 2004. № 1). Однако 28 декабря 1935 г. в центральной газете «Правда» было опубликовано письмо П. П. Постышева о необходимости возрождения «советской новогодней елки». Трансформация дореволюционного прецедентного феномена в советском быту была осуществлена опять-таки при помощи механизма «партикуляризации» (по Карцевскому): наделения понятия «советским» или нейтрализующим (новогодняя) лексическим маркером вместо «религиозного» (рождественская елка).
Сфера церковных празднований и календарно-обрядовых действий обычно тесно связана с повседневной, будничной жизнью индивида. Эмигранты в подавляющем большинстве сохраняли старые церковно-конфессиональные традиции, богатство и обилие лексики данной сферы говорит само за себя. Искоренение религии в СССР как «религиозного дурмана», исключение из советского быта и перемещение на словарную периферию целых лексико-семантических пластов интерпретировалось и комментировалось на страницах эмигрантской прессы; эти факты еще более усиливали негативное отношение эмигрантов к советскому режиму.
5. прецедентные ситуации-феномены, основанные на советских геральдических реалиях.
Новые советские геральдические знаки встречались эмигрантами с повышенным интересом, сразу же служа объектом интерпретаций и идеологических толкований. Так, изображения серпа и молота стали обязательным элементом так называемого «малого герба Советской России». Соединение серпа и молота в гербе должно было символизировать союз рабочих и крестьян в борьбе за пролетарские идеалы в деле освобождения всех угнетенных. Как же эмигранты «прочитывают», интерпретируют данные эмблемы, какие историко-культурные аллюзии возникают у них? Эмигранты монархического толка противопоставляют советскую эмблему двуглавому орлу и императорской короне: