Язык русской эмигрантской прессы (1919-1939)
Шрифт:
Теонимы (имена античных богов) намного реже употребляются в эмигрантской публицистике. С начала XX в. в русской литературе, публицистике активизировалось использование прецедентного имени Молох (у древних финикян: бог солнца, огня и войны, в жертву которому приносились человеческие жертвы, главным образом дети) в переносном значении «грубая, жестокая сила, требующая большого количества жертв». Социальным инициатором частого использования этого прецедентного имени послужила начавшаяся череда войн; ср., напр., название повести «Молох» А. И. Куприна. В эмигрантской прессе имя Молох выступает как символ милитаризованной эпохи с ее неисчислимыми человеческими жертвами:
Без всякого сопротивления пал оплот испанских республиканцев Барселоны – это давнишнее гнездо анархистов. Шестьдесят тысяч невинных людей принесены были там в жертву красному Молоху (Рус. голос. 1939. 5 февр. № 409).
Крест и Молох: капитализм, торговля, индустриализация… Золотой телец на торжище безумия. И – преступление. Нужда, гибель и смерть – таково искупление (Анархич. вестник. 1923. № 1).
Имя Магомет (основатель ислама, первый правитель мусульманского теократического государства) используется эмигрантами именно в европейском фонетическом обличье (в русской традиции чаще Мухаммед); в русском культурно-ментальном пространстве прецедентные аллюзии основаны на ассоциативных компонентах «авторитарность, безапелляционность, непогрешимость».
Сталин в своих ответах вещает как новый Магомет, носитель и выразитель абсолютной истины (Дни. 1925. 10 февр. № 687).
Прецедентное имя Юпитер (у древних римлян: верховное божество) используется эмигрантами для выражения идеи «предводитель, инициатор»:
На посту ректора [Тихонравов] вел неустанную борьбу с Катковым, этим Юпитером реакционной публицистики, находившимся в весьма двусмысленных отношениях к московскому [sic] университету (Огни. 1924. 28 янв. № 4).
Прецедентное имя Немезида (Немесида) (у древних греков: богиня мести) в эмигрантской газете приобретает аллегорический смысл – аналогичное возмездие рано или поздно настигнет совершившего/совершивших преступление:
Жданов… руководил на Урале расстрелами спецов, а в Нижнем Новгороде стоял во главе Чеки, причем заслужил там репутацию изувера. […] [О]н один из авторов сталинской «тактики», заключающейся в опозорении старых большевиков, в принуждении их, путем пыток, к самоошельмованию. Позорный конец они заслужили, но Немезиде было угодно, чтобы смерть они приняли от таких же палачей, таких же предателей своей родины, как и они сами (Возрождение. 1939. 7 июля. № 4191).
Итак, теонимы в качестве прецедентных имен употребляются для характеризации только негативных сторон какого-либо понятия или реалии, в отличие от библейских имен собственных, располагающихся по шкале позитивности – негативности. Кроме того, теонимы не имеют той доказательно-аргументирующей силы, как библионимы, выполняющие функцию всеобщей, универсальной (в пределах христианского мировидения) морально-этической мерки.
Литературные антропонимы – это имена литературных персонажей, прошедшие стадию культурно-языкового обобщения, символизации и ставшие прецедентными наименованиями. Такие имена нечастотны в нашем корпусе. Примечательно, что основным «поставщиком» прецедентных имен, имеющих характеризующе-модальную функцию, служили тексты Достоевского; далее следуют Салтыков-Щедрин, Гоголь. Используются следующие номинации: смердяков как выразитель идеи «все дозволено» (по имени героя из романа Достоевского «Братья Карамазовы») и производное с обобщенно-символическим смыслом смердяковщина («моральная вседозволенность»), Лебядкин в обобщенном значении «бездарный, пошлый графоман; паяц» (персонаж романа Достоевского «Бесы»), угрюм-бурчеевский (< Угрюм-Бурчеев, персонаж романа М. Е. Салтыкова-Щедрина «История одного города»), помпадур (очерк М. Е. Салтыкова-Щедрина «Помпадуры и помпадурши»), держиморда («тупой исполнитель грубой власти» – по имени полицейского в комедии Гоголя «Ревизор»), хлестаковский (< Хлестаков; из той же пьесы Гоголя).
Южные газеты Врангелевского [sic] толка за июль месяц, когда положение Врангеля было сравнительно хорошо и когда признание его Францией и объединение с Махно наполняли приютившую в Крыму реакцию радостными надеждами, дают тем не менее безотрадную картину бесшабашного хозяйничанья Пильцев, Кривошеиных, Глинок, Гербелей, жандармских ротмистров и помпадуров всех чинов и званий (Воля России. 1920. 14 сент. № 2).
…гитлеровская угроза заставляет кремлевских держиморд идти на уступки народу… (Рус. газета. 1937. № 1).
…льстивые выверты и фокусы вот уже семнадцать лет спасающие от расправы бренную толстовскую [имеется в виду А. Толстой. – А. З.] шкуру, обходятся писателю недешево. Поневоле научился он в совершенстве говорить и писать на рабьем эзоповском языке пьяного прощалыги [sic] Лебядкина (Возрождение. 1939. 14 июля. № 4192).
Смердяковы-сталины показались народу людьми в пустыне нашего безлюдия. Им на Россию – наплевать. Были бы они живы, их «партия» и их «идеология» (Единый фронт новой России. 1936. 19 янв. № 19).
Л. Г. Корнилов стал известен всей России телеграммой правительству: «требую прекращения преступного правления». Кто станет известен теперь наступлением на мировую смердяковщину? (Единый фронт новой России. 1936. 19 янв. № 19).
Если даже предположить самое худшее, поверить, что Сталину удастся его безумный угрюм-бурчеевский план ввести под видом совхозов и колхозов в России всеобщее крепостное право, все же русский народ не выдержит этого рабства, взорвет византийско-коммунистическое царство и поделит землю на… участки. Тогда он потребует на них «крепостей» (Руль. 1930. 2 янв. № 2767).
Гораздо реже используются имена литературных персонажей западных писателей: Робинзон (герой романа Д. Дефо «Жизнь и необыкновенные приключения Робинзона Крузо»; символ человека, попавшего в экстремальные условия, но несгибаемого, мужественного, ищущего выход из самых затруднительных ситуаций), Тартарен (герой романа А. Доде «Необычайные приключения Тартарена из Тараскона»; имя стало нарицательным, характеризуя болтунов, лжецов и хвастунов):
[Много русских] в Юж[ной] Америке, разбросанных по всем уголкам этого нового материка. Многие их этих русских Робинзонов переживают самое отчаянное положение… (Рус. газета. 1937. № 3).
Дальнейшее повествование о себе варшавского Тартарена-ренегата имеет тот же хлестаковский характер [оценка интервью Б. Савинкова, данного им в Варшаве. – А. З.]. […] Политическая сторона его интервью, выражающая чаяния не только Тартарена-ренегата, но и некоторых «патриотических» кругов, заслуживают особого суждения (Воля России. 1920. 17 сент. № 5).
Литературные антропонимы немногочисленны на страницах эмигрантской прессы, но заметна тенденция использования литературных имен в качестве прецедентных фактов из текстов Достоевского, Салтыкова-Щедрина и Гоголя, что объясняется, в первую очередь, актуальностью для эмигрантского культурно-интеллектульного обихода имен тех литературных персонажей, которые послужили предсказывающими, прогнозирующими, пророческими для социально-политических процессов в России конца XIX – начала XX в.
Выводы
1. Эмигрантская публицистика широко использует реальные имена как прецедентные факты в целях экспликации поляризации мира: с одной стороны, противопоставляются зарубежные имена исторических деятелей русским политическим, культурным персонажам, с другой – позитивно окрашенные названия (Русь, Россия) новым, советским (СССР, Советская Россия).
2. Среди нереальных имен собственных первенство держат библионимы, распадающиеся на две неравные группы: обозначений Христа, Бога и их антагонистов – Сатаны, Антихриста. Такая бинарная оппозиция неслучайна: прецедентные имена переводят дебаты о социальной борьбе между «красными» и «белыми», между эмиграцией и большевиками в плоскость религиозно-богословских апокалиптических ожиданий и предсказаний. Теонимы (как другая часть нереальных онимов) имеют преимущественно негативные коннотации; библионимы по степени прагматической насыщенности и культурной значимости значительно превосходят культурно-языковой потенциал имен языческих богов.
3. Литературные антропонимы не являются частотным компонентом эмигрантской прессы, но среди них вектор прецедентности со всей очевидностью направлен к текстам русских писателей (Достоевский, Салтыков-Щедрин, Гоголь); апелляции к персонажам произведений иностранных литераторов единичны.
4. Прецедентные ситуации
Прецедентная ситуация – это факт, событие, когда-либо бывшее в реальной действительности и выполняющее в культурно-речевой практике функцию идеальной, эталонной модели для объяснения, комментария какого-либо явления, апеллирующее к явлениям прошлого и т. д. благодаря коннотативному компоненту в смысловой структуре языкового феномена (слова, словосочетания, пропозиции) [Гудков 1996; Красных 2001]. Прецедентные ситуации должны быть: 1) знакомы большому числу индивидов; 2) актуальны; 3) достаточно частотны. Прецедентными ситуациями могут становиться значимые события (988 г. – год крещения Руси, 1937 год – начало сталинских репрессий, 1985 г. – начало перестройки и т. д.), фрагменты мифов, литературных текстов, высказываний (сизифов труд, тридцать сребреников, окно в Европу и т. д.), получившие обобщенное значение и ставшие не только воспроизводимыми стереотипными элементами, но и смыслопорождающими символами.
В нашем корпусе содержится значительное количество языковых феноменов, являвшихся прецедентными ситуациями в эмигрантской прессе. Их использование в подавляющем большинстве случаев выступало одним из инструментов негативной характеризации советского строя.
1. Прецедентные ситуации, мотивированные историческими событиями и выраженные идиоматическими выражениями: Варфоломеевская ночь, мамаево побоище, Юрьев день, кровавая баня, татарское (большевистское, коммунистическое, чужеземное) иго: