Язык русской эмигрантской прессы (1919-1939)
Шрифт:
…как понятен мне был… двуглавый орел, гордо озирающийся на восток и на запад, будто дразнящий кого-то извивающимися языками, орел с Императорскими коронами на головах. Он не подлизывался ни к рабочему, ни к крестьянину, не манил их серпом и молотом, двумя орудиями смерти, – пожинающим и раздробляющим, но смело и гордо кричал миру орлиным клекотом: – Я правлю востоком и западом. И запад слушает меня, а восток мне повинуется. […] На груди у него были написаны гербы городов и царств Российских, а по середине, в большом щите был Св. [ятой] Георгий на белом коне, поражающий змея – старый герб Московский, знак правды, борющейся со злом. […] В лапах орла крепко были сжаты скипетр и держава: твердая власть, закон и порядок (Рус. правда. 1925. июль – авг.).
В этой интерпретации содержатся и историко-географические аллюзии (корона, восток и запад, гербы городов и Москвы), и религиозные (Св. Георгий), и монархическо-охранительные (скипетр и держава), и все это заключено в «позитивную» модально-оценочную рамку прежней, монархической, эмблемы. Новая эмблема (молот и серп) расценивается как «плебейско-народная» (ср. характеризующее причастие от глагола подлизываться), в контексте же революционных событий и братоубийственной, кровавой гражданской войны эта эмблема приобретает дополнительные ассоциации со смертью и гибелью (молот раздробляет, а серп срезает). Ср. также попытки со стороны эмигрантов «эмблематизировать» другие смежные понятия-изображения, входящие с серпом (как новым компонентом советского эмблематического поля) в один понятийно-смысловой блок, но не включенные в советскую эмблему:
Серп и молот. Кажется, хорошо. А на деле что выходит? Серпом этим режется под корень урожай народный, молотом раздробляется народное благосостояние. Почему серп, а не плуг? Почему пожинание того, чего не сеял, не запашка борозды и не сев нового урожая? (Рус. правда. 1925. июль – авг.).
Скипетр и держава в интерпретации эмигрантов-монархистов наполняются актуальным для той поры смыслом – власть, закон, порядок, но с существенными прагматическими коннотациями – «монархическая, императорская». В этом-то и заключается особенность эмблем, что они позволяют «семантизировать» те элементы содержания, которые актуальны для «текущего момента».
В 1923 г. в гербе СССР серп и молот как национальные советские символы были заменены пятиконечной звездой, отражающей, в рамках коммунистической идеологии, идею международной солидарности трудящихся. Эмигранты отреагировали на появление красной пятиконечной звезды довольно болезненно:
Пятиконечная звезда сверкает на рукавах мундиров, она горит на советских зданиях, она везде. Что это за звезда? […] Она горит кровавым красным блеском, упорно, ровно и не мигая. Это вечерняя звезда – предвестница ночи, спускающейся над нашею замученною Родиною. Эта звезда – знак смерти и гробового покоя, а не пробуждения и воскресения (Рус. правда. 1925. июль – авг.).
Свобода интерпретации эмблемы давала простор воображению и игре ассоциаций обеим идеологически противостоящим сторонам: большевики и коммунисты «наполняли» эмблему звезды «своим» содержанием, отвечавшим их политическим целям и задачам, эмигранты-монархисты хотели видеть в этой новой эмблеме ассоциации и идеи, отражающие неприятие советской власти и идеалов коммунистов.
Эмблема двуглавого орла стала важной идейно-политической основой сплочения и единения некоторых эмигрантских групп и партий. Большевики же после прихода к власти, естественно, хотели освободиться от этой эмблемы как монархической, царской, эксплуататорской. Во многих эмигрантских группах она приобрела еще больший, чем ранее, монархическо-патриотический вес и выполняла важную политико-воспитательную роль в среде подрастающего поколения, на которое старые и стареющие эмигранты возлагали надежды по скорейшей реставрации монархии в России. Ср. актуализированные в эмигрантском быту эмоционально-психологические аллюзии:
Для пьесы [ «Павел Первый» Д. Мережковского. – А. З.] написан новый занавес с двуглавым орлом – эмблемой мощи и величия России (Призыв. 1920. 13 (29.2) марта. № 62).
Изменение символики и геральдики в советской России затронуло и военную область, к которой большинство эмигрантов как (бывших или настоящих) военных было очень чувствительно. Использование старых терминов и обозначений коммунистами встречало недоумение, непонимание и даже раздражение старой эмиграции; например, введенное в 1935 г. в Советской Армии высшее воинское звание маршал так комментируется эмигрантской газетой:
Любителям проводить параллели и находить сходство между красными маршалами СССР и наполеоновскими, маршалами революционной Франции, необходимо помнить существенную разницу. Маршалы Франции все свои военные заслуги, ордена и свою славу получили в боях с внешним врагом, а советские – исключительно в боях со своим же русским народом. У маршалов Наполеона подлинный военный талант, личный героизм и доблесть. У красных маршалов – карательные экспедиции, кровавая «революционная совесть», партийные интриги (Возрождение. 1937. 20 нояб. № 4107).
Непременный атрибут пионера (красный пионерский галстук) в советском языке 20–30-х гг. еще не имел устоявшегося обозначения, поэтому, например, в СУ не приводится терминологических обозначений этого предмета; термин красный галстук появляется только в МАС-1. Эмигранты именуют пионерский галстук красным платком, а пионерский значок (этот термин уже сложился к 30-м гг.; зафиксирован СУ) – перифрастическим оборотом изображение Ленина: [282]
282
В использовании слова изображение в данной перифразе можно усматривать семантическую кальку (ср. англ. picture, image).
В Лондон на советском пароходе вернулись шестеро детей, которые были три месяца тому назад посланы в СССР английскими коммунистами. Эти «зеленые большевики» вернулись совершенно другими. Их головы забиты доктринами, которых они не понимают. Одеты они в новые костюмы – дар московских рабочих. Воротнички у них сменились красными платками, а в петличках они носят изображения Ленина (Возрождение. 1927. 4 окт. № 854).
Эмблемы и символы – составная часть политического, идеологического, культурного багажа человека. В переломные периоды истории их смысл и прагматика актуализируются, наполняются «свежим воздухом истории». Коренная смена государственной эмблематики сопровождается острыми общественно-групповыми дискуссиями о «семантике» и идейном наполнении символов и эмблем. Полное неприятие нового общественного строя влечет за собой отвержение новых символов, в политическом лагере оппонентов они обычно подвергаются остракизму, высмеиваются, в них ищутся какие-либо содержательные и идеологические «изъяны», несогласованность выражаемых идей, несуразности, они обычно обрамляются в пейоративные модальные рамки. Резкое неприятие советских эмблем обнаружили эмигранты первой волны: отторжение ими советской эмблематики и символики, защита традиционных элементов эмблем выступала важной политико-идеологической составляющей их мировидения и мировосприятия. С другой стороны, как советские, так и традиционные монархические эмблемы являлись важным компонентом агитации и даже политического манипулирования в идеологическом дискурсе эмигрантов, в первую очередь монархистов.
Выводы
1. при помощи прецедентных феноменов эмигранты пытались объяснить советские события и тем самым «вписать» их в исторический контекст. Сопоставление советских событий с прецедентными феноменами в эмигрантской прессе имеет явную цель «принизить», умалить их новизну, превратить в заурядные, банальные и известные факты, лишив ореола исключительности.
2. наименования событий, связанные с религиозными, традиционными русскими праздниками и их атрибутами, в демократической и особенно монархической публицистике сохраняют свою прежнюю номинативную и прагматическую роль, как это было и в дореволюционный период жизни эмигрантов. Повышенное внимание эмигрантских газет приковано к процессам, происходящим в советских календарно-обрядовых ритуалах.
3. становление нового социального строя, сопровождавшееся заменой старых геральдических символов и эмблем новыми, советскими, также получает модально-оценочные интерпретации, как правило, сводившиеся к неприятию смысла эмблем и поиску субъективно-окрашенных негативных ассоциаций.
5. Прецедентные тексты и высказывания
Прецедентные тексты или высказывания участвуют в построении коммуникативного акта между автором/редакцией печатного органа и читателем; это обычно развернутые фразы из литературно-прецедентного текста (детские стихи, анекдоты, фрагменты популярных песен) или отдельные слова из таких текстов, приобретшие в данной культуре прагматические «приращения» и часто воспроизводимые в речевом общении. Набор прецедентных текстов и высказываний в значительной мере зависит от внешних по отношению к речи факторов: как глобальных (социально-политическая ситуация в стране, господствующий режим), так и локально-территориальных. В последнем случае применительно к нашему материалу это особенно важно: эмигранты, живущие в разных местах своего рассеяния, могут обращаться к прецедентным текстам страны проживания, понимать другу друга в региональном масштабе, но речевые вкрапления имеют опасность оставаться непонятыми и, следовательно, «непрочитанными» эмигрантами, живущими в других странах. В лингвистике существует несколько альтернативных наименований данного термина: завуалированные аллюзии, прямые цитаты, стереотипы, включающие, в свою очередь, паремии, крылатые слова, афоризмы [Сорокин & Михалева; Николаева 2000; Потылицина 2002; Прохоров 2004]. Функции прецедентных текстов в речи – либо объединяющая, кооперативная, либо отвергающая, негационная: «Чужой текст-стереотип возникает либо в знак согласия, либо в знак протеста» [Николаева 2000: 114].