Чтение онлайн

Прецедентные тексты не создаются языковой личностью, но передаются ей в процессе социализации и коммуникации, вместе с которыми происходит накопление этой личностью коммуникативного опыта. Прецедентные тексты не могут присваиваться индивидом, но он волен модифицировать их (диапазон широк: от узнаваемости и идентифицируемости другими индивидами до их полной неузнаваемости, приводящей к коммуникативным неудачам или провалам); прецедентные тексты семиотически и психологически важны и ценны для той или иной группы лиц в пределах определенного исторического периода, социокультурного контекста. Подобные тексты постоянно воспроизводятся в социуме, том или ином коллективе, их знание предполагается само собой разумеющимся, поскольку они составляют фундамент коллективной памяти, условие идеологического взаимопонимания и являются критерием социальной идентификации. Прецедентный текст носит сверхличностный характер; к прецедентному тексту постоянно обращаются в процессе коммуникации. Ю. Н. Караулов указывает на прецедентный характер, например: а) мифов, б) преданий, в) публицистических произведений историко-философского и политического звучания [Караулов 1987: 216].

Очевидно, можно говорить о существовании в сознании индивида некоего базиса, или тезауруса, словаря усвоенных (и присвоенных) текстов. Они, с одной стороны, нужны для полноценного участия индивида в социальной коммуникации на основе знания тех или иных культурных знаний, с другой – эти массово распространенные и шаблонизированные тексты выполняют важную роль посредника, медиатора между внешним миром и личностью. Такие микротексты выполняют компрессивную функцию, «сжимая» новую информацию до размеров уже известного словесного комплекса, который может либо игнорировать элемент новизны и тем самым заметно снижать воздействие новых фактов на индивида и общество, либо, напротив, возвышать даже банальный факт до значимого события. Действительно, в них в сжатом виде содержится большой объем культурной информации и заряд экспрессии. Именно эти свойства прецедентных текстов превращают их в культурно и семантически нагруженные знаки, широко используемые в публицистическом тексте, основной функцией которого является воздействие на (массового) читателя. В схеме коммуникации «адресант – текст – адресат» общение становится возможным при наличии общего фонового знания, присущего в равной степени как адресанту, так и адресату. Фоновые знания формируются на базе прошлого и настоящего народа, его обычаев и традиций, культурных, экономических достижений, ценностных ориентиров, религиозных представлений и т. д. Фоновые знания постоянно обогащаются, но в их структуре есть ядро и периферия: «ядро» позволяет сохранять и поддерживать функционирование прецедентных феноменов на протяжении длительного периода времени, «периферия» наполняет их актуальным историзмом и обеспечивает их экспрессивность и выразительность.

Прецедентный факт/текст рождается только из того фрагмента внеязыковой действительности, который приобрел в социуме некоторую ценность, культурную значимость, получил общественную санкцию, «заслужил» право располагаться среди других элементов на ценностной шкале. Оценочность – непременный атрибут любого прецедентного феномена.

В последние годы появилось даже понятие «прецедентной плотности текста» (Ю. А. Сорокин): в тексте сосуществуют разноуровневые включения, и частотный характер их употребления отражает некоторые доминантные для автора смыслы. Например, моделирование концепта «семья» Л. Н. Толстым – одного из центральных в идеологии и структуре его романов – отражает изменяющуюся жизненно-философскую позицию писателя.

Виды прецедентных феноменов с точки зрения уровней хранения и осмысления в культурной памяти таковы:

• автопрецеденты (феномены окружающего мира, обладающие тем или иным аксиологическим значением для данного индивида и включенные в неповторимые индивидуальные ассоциативные ряды);

• социумно-прецедентные феномены, известные «среднестатистическому» представителю какого-либо социума, группы, напр., Библия и Евангелие у христиан, метафора шахмат (после работ Соссюра) как визуальный объяснительный аналог правил языковой системы, знакомая лингвистам;

• национально-прецедентные феномены, известные «среднестатистическому» представителю данного народа или культуры;

• универсально-прецедентные феномены, знакомые человеку как homo sapiens.

Единицами более низкого ранга выступают: прецедентное имя, прецедентное высказывание, прецедентный текст, прецедентная ситуация [РКП 2002: 17], которые непосредственно репрезентируют прецедентные феномены в текстах.

Набор прецедентных феноменов, особенно функционирующих в печатных органах массового информирования (газеты, журналы), очень часто зависит от существующего политического строя, классово-политического устройства общества, социальной стратификации. Ясно, что в дореволюционное время структура и тематическая организация прецедентных феноменов, используемых в официальной публицистике, значительно отличалась от того репертуара вводимых советским идеологическим аппаратом социально и политически значимых имен, событий, призванных отражать новые классовые ценности, моральные установки. Проводилась жесткая селекция и регламентация прецедентных феноменов: одни из них принудительно навязывались, другие (имеющие отношение к религии, царскому прошлому и др.) – замалчивались и изгонялись из официальной культуры, переходя в сферу культуры неофициальной, маргинальной, «кухонной», лагерной.

Прецедентные феномены обычно усваиваются индивидом (1) неосознанно (в процессе семейного воспитания) или добровольно, в соответствии со своими склонностями, сферой интересов, занятий и проч. или (2) насаждаются «сверху», насильственно-протекционистски. В советской жизни уже начиная с конца 20-х гг. XX в. обозначился явный разворот в сторону второго типа. Культурно-идеологически значимые феномены должны были еще получить разрешение, санкцию вышестоящих властных органов, пройти официально-идеологическое «решето», отсеивающее «идеологически вредные» прецедентные имена и события.

По мере унификации и централизации советской печати в идеологическом, политическом отношении задавался, вырабатывался и набор прецедентных феноменов, используемых в пропагандистско-публицистическом стиле. Это понятно: построение нового строя нуждалось в его лингвополитической поддержке и обосновании при помощи некоторой суммы ключевых имен. Наиболее важными текстами, генерирующими прецедентные феномены, служили, конечно, работы К. Маркса, Ф. Энгельса, публичные выступления Ленина, а с конца 20-х и особенно с середины 30-х гг. – Сталина. Влияние ленинских работ на пополнение фонда прецедентных имен в 20-е гг. отмечал еще А. М. Селищев [Селищев 1928]. Типические, характерные приемы и обороты статей и книг Ленина, повсеместно изучаемых в Советской России, служили языковыми и стилистическими образцами для других революционных деятелей и работников печати. Лозунговость и тезисность – вот одни из ведущих языковых примет нового стиля. Тексты, выступления прочих революционных лидеров, художественные произведения более ранних эпох могли стать прецедентными в зависимости от ленинской оценки и от его внимания к ним, поскольку в советском дискурсе Ленин был не только авторитетным оратором, но стал и воплощением риторического идеала [Романенко 2002]. Иерархичность распространения, трансляции лозунгов и вообще прецедентных феноменов такова: партийно-политические идеологи (Маркс, Энгельс, Ленин, позднее – Сталин) -> высшая партийная верхушка -> партийно-политический аппарат -> массовые слои населения (рабочие, крестьяне, интеллигенция). Митинги, массовки, собрания, съезды, конференции, пленумы – эти новые формы вовлечения людей в политическое строительство способствовали и быстрому внедрению прецедентных феноменов в языковое сознание людей в масштабе всей страны. Справедливы слова М. В. Панова, сказанные, правда, в другой связи (при обсуждении вопроса о распространении в русском узусе произношения, приближенного к письменной форме): «Распространилось благоговейно-почтительное отношение к печатному тексту (особенно официальному)» [Панов 1990: 47].

Эмигрантская пресса, в отличие от советской, строилась на следующих основаниях.

Во-первых, убеждение подавляющего числа эмигрантов в необходимости сохранения России (в старом понимании) за рубежом требовало активизации и воспроизведения тех прецедентных феноменов, которые служат культурными «скрепами» в национально-исторической преемственности.

Во-вторых, страх перед утратой «русскости», денационализацией «детей» (подрастающего поколения, воспитывающегося вне пределов страны, родной культуры, языка), остро ощущаемый и переживаемый старшим поколением, способствовал со стороны педагогов, философов повышенному вниманию к внедрению в сознание молодежи, к преподаванию в школах и институтах важных в культурно-историческом отношении событий, фактов, имен российской истории и культуры.

В-третьих, реакция на советские государственные символы, знаки, проводившие новые идеи и ценностно-идеологические ориентиры (красное знамя, пионерские галстуки), в эмигрантской публицистике была болезненной, острой и иронической.

Примечательно, что эмигрантская пресса осталась довольно равнодушной к иноязычным прецедентным феноменам (применительно к той эпохе). И это понятно: будучи погруженными в иной культурный контекст, в иные социальные и бытовые условия, такие феномены не вызывали у русских эмигрантов той живой эмоционально-языковой реакции, как, например, советские языковые символы.

Из нашего рассмотрения исключены автопрецеденты, поскольку они чаще всего представлены и используются в узком окружении индивида (в семейном общении, в профессиональном коллективе), изучение их требует сбора материала, основанного на индивидуальной речевой практике индивида.

В группу прецедентных имен включают индивидуальные имена, связанные с известным литературным текстом (Колобок, дядя Степа, Обломов, Тарас Бульба, Печорин, Онегин), или реальной/мифической ситуацией, выступающей как «прецедентно-порождающая» для того или иного имени (Иван Сусанин, Колумб, Иуда). Это узкая трактовка прецедентных имен, изложенная, напр., в [Гудков 1997; 1999]. Существует и более широкое понимание данного феномена, куда включаются различные типы имен собственных (антропонимы, топонимы, гидронимы, этнонимы, зоонимы) и нарицательные имена, которые несут печать культурно-исторической, общественной, страноведческой значимости, обладают высокой степенью прагматической информативности или экспрессивности (Ясная Поляна, «Вишневый сад», Кремль, Москва, Волга, волк, чукча) [Красных et al. 1997: 63; Химик 2002; Красных 2003: 197–209]. В дальнейшем изложении мы будет придерживаться широкой интерпретации прецедентных имен. Рассмотрим сначала имена собственные, которые составляют значительный фонд прецедентных имен в нашем корпусе.