Язык русской эмигрантской прессы (1919-1939)
Шрифт:
Публицистическая перифраза Град Великого Петра [260] – словесный штамп высокого стиля, в эмигрантских текстах противопоставленный не только и не столько советскому названию (Ленинград). Для эмигрантов (монархического толка) это был символ, концентрирующий в своей структуре энергетику (в православном обрамлении) прежнего наименования в ассоциативном отталкивании от большевистского (ленинского) названия. Приведем обширный публицистический пассаж, построенный на контрастивном сопоставлении портретов «трех городов» и – в обобщенном смысле – трех форм бытия: 1) дореволюционного (идеализированно-приукрашенного), 2) советского, пролетарского (обрисованного намеренно черными красками); 3) будущего, несколько фантасмагорического и утопического, но желаемого, чаемого.
260
Ср. у Пушкина: великий град Петра («Городок», 1815), град Петров («Медный всадник», 1833).
Неузнаваем в пролетарской одежде названий красавец Град Великого Петра. Прямые, как стрела, улицы скалятся выбитыми торцами, засоренные, треснувшие широкие тротуары. Художественные решетки изогнуты, – некоторые разломаны на куски. Сиротливо торчат постаменты, с которых стащены памятники. Зеркальные окна стильных особняков местами залеплены грязной бумагой.
В полумраке тонут улицы, изредка освещенные маленькими лампочками. Снопы света вырываются лишь из нескольких ресторанов. То секция «безбожников», выполняя специальный заказ, собрав рабочих, представляет кощунственную мистерию.
Пустынны улицы. Ни души кругом. Попрятались православные, боясь в этот вечер показаться на улицу. Как мыши забились в комнатушках общественных квартир. Ждут полночи, чтобы, боязливо оглядываясь на плотно завешенные окна, достать из-под подушек заготовленные яйца и прошептать друг другу с детства свято заветные слова: «Христос Воскресе».
Придавила души гнетущая атмосфера беспредельного террора и, казалось, уж не выпрямиться им.
Горько переживает свое унижение Град Петра. С болью вспоминает, каким он был в такую ночь 22 года назад.
Сиял огнями. Сверху до низу усеяны разноцветными лампионами многочисленные церкви. У каждой – сверху – аршинный транспарант Х. В. [Христос Воскресе. – А. З.]. Экипажи, кареты, автомобили. Торопится нарядная толпа – каждый в свою церковь. До отказа набит огромный «Исакий седой с золотой головой!»… Генералитет в орденах и лентах. Министры, правоведы, лицеисты, дамы в белых туалетах. Радостно оживленные толпы на тротуарах против церквей ожидают начала процессии, и при первых звуках хора сотни голосов подхватывают Гимн Поправшему Смерть.
Спустился туман приближающейся полуночи. Все потонуло в его мгле. Не стало города. И… вдруг рассеялся, и на высоком небе задрожали от волнения золотые звезды.
Вдоль широкого Невского медленно двигалась длинная процессия. Тысячи шли и не слышно шагов. Ровно, в один ряд, как один человек. Остановились у церкви на Кровях, [261] превращенной в ресторан, и засияла она снаружи сверху до низу, осветив подошедших.
В первом ряду Император Николай II с Алешей-царевичем на руках. Рядом царица Александра и три дочери с ней. Великие княгиня и князь. Патриарх Тихон, епископы, священники, сотни священства. Офицеры, солдаты, рабочие, женщины, дети. Много тысяч всех. У каждого зияют раны, у всех запекшаяся кровь. С пением «Христос Воскрес» [262] [sic] три раза обошли церковь и пошли дальше. Зажигались неземным светом поруганные церкви при пении «Христос Воскрес». Молитвой звенел воздух, и пели далекие звезды.
От одной к другой шли, а на осиротелых постаментах вставали сорванные статуи Екатерины и всех царей. И когда проходили улицами, советские вельможи, занявшие чужие особняки, начинали шататься на обкраденных кроватях в неясном кошмарном ужасе. И радостно крестились забившиеся в щели православные в приливе непонятной им самим светлой надежды.
Все церкви обошли и вышли на заставу, где тянулись огороды и темнели необработанные поля. Шли и останавливались.
«Христос Воскресе!» —
И из глубин земных отчетливо доносилось в ответ:
«Воистину Воскрес [sic]».
То во Христе замученная Православная Русь, во главе с мучеником Царем, христосовалась со своей поруганной землей.
И отвечала Русская земля (Рус. голос. 1939. 9 апр. № 418).
261
Примечательно сохранение старой формы. Современное название – церковь (храм) Спаса на Крови.
262
Явный случай использования разговорной формы вместо церковнославянской; эта упрощенная форма в ходу была уже в XIX в. (встречается у Пушкина, Огарева, Достоевского, Чехова и др.).
Приведенный фрагмент построен на столкновении и сопоставлении трех образов Петербурга: 1) прошлого, царского; 2) настоящего, советского; 3) Петербурга как фантома (это те покойники-жертвы, люди и статуи, которые «вернулись» в родной город на Пасху как праздник духовного воскресения). Представим словесные описания города в виде лексических оппозиций.
Лексические средства, участвующие в формировании прецедентного имени Петербург, построены на контрастном сопоставлении трех смысловых блоков: живой, прежний город <-> пришедший в упадок, в запустение при советах <-> воскресший, восставший из мертвых (аллюзия с Пасхой). В этой художественно выраженной тройственности, а в символической перспективе – троичности Петербурга, можно усматривать также скрытый религиозный смысл и христианские аллюзии: от унижения – к воскресению. Итак, название бывшей столицы Российского государства (преимущественно в монархических, «правых» изданиях) часто оказывается окрашенным религиозной модальностью и предстает как символ будущего возрождения России. Эмигранты верили: сохраняя название Петербург, тем самым они подготавливают возрождение и воссоздание России без коммунистов, без большевиков.
Если наименование Петербург выступает и как символ прошлого, и как символ будущей, воссозданной России, то смысловым и контекстуально-антонимическим оппозитом ему является название Соловки, ставшее в эмигрантской прессе символом советского режима, метафорой советских тюрем и лагерей. Это прецедентное имя часто встречается на страницах эмигрантских газет, но уже не в религиозном, как это было прежде, обрамлении: Соловки символизировали в дореволюционной России для православного населения одно из святых паломнических мест. [263] Напротив, Соловки, превращенные в советской России из монастыря в исправительно-трудовой лагерь, стали символизировать несвободу, бесправие, террор, бессудные аресты и тюрьмы при новом режиме и – шире – весь СССР как лагерь, тюрьму. [264] Метафорическое именование СССР тюрьмой, адом – общее место (locus communis) эмигрантской публицистики.
263
«Вот меня и отпустили, и я теперь на богомоление в Соловки к Зосиме и Савватию благословился и пробираюсь» (Лесков. Очарованный странник).
264
Очень часто этот топоним упоминается, например, в автобиографических текстах И. Солоневича, прошедшего через эту тюрьму с сыновьями: «В его [сына Бориса. – А. З.] биографии Соловки, и у него совсем уж мало шансов на жизнь»; «Здесь в эмиграции обо всем этом можно рассуждать благодушно, спокойно и, так сказать, академически: нам тепло, не дует, и в Соловки нас не волокут» (И. Солоневич. Россия в концлагере). Обобщение (генерализация) топонима Соловки в русском языке СССР в ином, отличном от дореволюционного, смысле хорошо видна в следующих цитатах: «Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в Соловки!» (Булгаков. Мастер и Маргарита); «Ну, выселим кулаков к черту, на Соловки выселим» (Шолохов. Поднятая целина).
В свое время за ряд статей противогосударственного содержания Борис Тиккар был приговорен к 3 годам тюрьмы. Отсидев 1 год, он попал под амнистию и был освобожден. Через некоторое время Тиккар совершенно легально с заграничным паспортом уехал из Эстонии в СССР, надеясь там, как коммунист, хорошо устроиться. Однако в советском «раю» ему не повезло; он попал в тюрьму, затем был сослан в Соловки. Освободившись из Соловков, он решил бежать из Сов[етской] России на родину (Сегодня. 1930. 10 янв. № 10).
По плану большевиков, ингерманландцы с момента выселения будут считаться преступным элементом и их труд, по примеру соловчан, будет использован бесплатно (Сегодня. 1930. 7 янв. № 7).
Хоронимы – наименования стран, государств. Среди многих названий государств, стран, встречающихся на страницах эмигрантской прессы, наименования Русь, Россия, СССР являются наиболее важными и значимыми прецедентными именами, определяющими и структурирующими способы восприятия своей страны людьми, волей или неволей покинувшими ее. Использование этих названий было очень активным в эмигрантском обиходе. В дальнейшем анализе этих трех ключевых концептов мы опираемся на некоторые теоретические положения теории фреймов, однако в рамках данной работы опускаем ее подробное изложение (общий обзор проблематики теории фреймов дан, в частности, в [Tannen 1993: 15–18; Lee 1997: 339–340; Ensink & Sauer 2003]), указав только базовые пункты.
Общение между индивидами оказывается возможным и успешным при наличии в сознании говорящих, в их картине мира неких смысловых, информационных «сгустков», фреймов (англ. frame – «рамка»). С каждым фреймом ассоциирована информация о деятельности в различных типах обстоятельств: 1) «пользовательская» информация (каким образом следует использовать данный фрейм); 2) контролирующая информация (какие последствия возможны при ее невыполнении или нарушении индивидом); 3) прогностическая информация (последующие действия индивида в случае провала ожиданий). [265] Незнание, частичное знание содержательной структуры фрейма и его атрибутов приводит либо (в худшем случае) к коммуникативному провалу, либо к коммуникативным неудачам и отсутствию полноценного коммуникативного акта.
265
Ср. метафорический пример М. Минского, поясняющий функционирование фреймов в повседневной, будничной деятельности: «При перемещении по знакомой квартире нам известна структура поиска информации, основанная на фрейме “комната”. Когда мы проходим через дверь Д комнаты Х, то ожидаем, что очутимся в комнате У (конечно, если Д не является наружной дверью). Этот факт может быть представлен с помощью трансформации простейшего типа, состоящей из указателей между двумя фреймами комнат в рамках системы фреймов типа дом» [Минский 1979: 74].
Характеризуя фреймовую семантику как одну из разновидностей современной когнитивной лингвистики, В. З. Демьянков предлагает такое определение фрейма: «это единица знаний, организованная вокруг некоторого понятия, но, в отличие от ассоциаций, содержащая данные о существенном, типичном и возможном [выделено нами. – А. З.] для этого понятия. Фрейм организует наше понимание мира в целом. Фрейм – структура данных для представления стереотипной ситуации» [КСКГ 1996: 188]. Фрейм предстает в виде сети, сотканной из семантических узлов (те или иные характерные черты ситуации) и ассоциативно-цепочечных связей между ними. Успешность применение процедур и механизмов фреймового анализа к имени собственному Россия (на материале современного русского языка) было продемонстрировано в работе [Чудинов 2001].
Рассмотрим фреймовую структуру имен собственных Русь, Россия, СССР, поскольку именно в этом смысловом треугольнике вращалась мысль эмигрантов, то воскрешая славное прошлое своей утраченной Родины (Русь), то отсылая к предбеженскому периоду и наполняя сердце тоской (Россия), то навевая чувства безнадежности и уныния (СССР). Индивидуально-личностное отношение к последнему наименованию и контрастивное сопоставление со вторым выразительнее и пронзительнее всего иллюстрируют, пожалуй, слова М. Цветаевой: «Была бы я в России, все было бы иначе, но России (звука) нет, есть буквы: СССР, не могу же я ехать в глухое, без гласных, в свистящую гущу» (из письма к А. А. Тесковой, чешской писательнице и переводчице).
Имя Россия, прежде выступавшее для подавляющего большинства населения в смысловой рамке «императорская Россия», «Россия как государство в Европе», после «захвата» страны большевиками, для многих эмигрантов изменило свои языковые очертания, будучи включенным в иную ассоциативно-смысловую сеть: есть ли такое государственное образование (насколько реально/фиктивно самое понятие)? есть ли у этого имени реальное содержание или имя лишилось своего многовекового смысла, стало пустым словесным знаком? Именно поэтому название Россия часто сопровождалось в прессе прилагательными, призванными отразить тот или иной аспект прошлой или возрожденной страны.
Смысловой блок (фрейм) «прежняя Россия» поддерживается и акцентируется следующими прилагательными: национальная Россия, самодержавная Россия, державная Россия, царская Россия, императорская Россия, русская Россия, былая Россия, «историческая» Россия и др.:
…прочный сговор с Германией, реальное удовлетворение ее жизненных интересов невозможны без общего сговора держав с честной национальной Россией, возвращенной к нормальной жизни. […] Без России, вернувшейся в мир, России целостной, державной, свободной нельзя восстановить нужного хозяйственного и политического «кровообращения» мира (Возрождение. 1939. 7 июля. № 4191).
Начинают тосковать по России вчерашние ее недоброжелатели. Начинают уже понимать, что всем нужна Россия, Россия царская, сочетавшая в имперском творчестве свою славянскую стихию с культурой древнего Востока и христианского Запада (Возрождение. 1939. 14 июля. № 4192).
Это откровенное пожелание польских радикальных и социалистических партий… чтобы в России не прекращалась гражданская война, – очень поучительно для русских людей и не должно быть забыто, когда возродится Державная Россия (Призыв. 1919. 5(23) сент. № 46).