Чтение онлайн

Предотбор. Чего тянуть? Лампа на кухне озарит весь двор. Лежу в темноте, воображая, что знаю, который час (воображая, что время есть нечто фиксированное, объективное). Кирпич есть отредактированная скала.

Прошлое предстаёт таким исполином, что, кажется, любое настоящее проглотит. Встреча членов Клуба Микки Мауса. Электронное рукопожатие. По сюрпризу в каждом Хеппи Миле. Бренд-менеджеры, объединяйтесь!

У выхода на парковку на ящике (отделка под дерево) с мусорными баками копится стопка коричневых пластмассовых подносов. По мановенью палочки дождь меняет ритм. Пикник на зелёной зоне в сумерках: потом мы включим фары, чтобы собрать скарб. Под мостом палаточный городок людей, выброшенных на улицу: ближе к пещерному человеку, чем мы в том готовы признаться.

По лобовому стеклу шмыгает паук — далеко, видать, мы увезли его от дома? Одно дерево, вперёд всех прочих, за-рыжело и сияет.

Захолустный Хэллоуин-парад в границах одного квартала (глазами тщетно пытаюсь высмотреть хоть одного небелого, хотя цветное население составляет 20 % демографии округа). За леском — большое отлогое поле. Качалка в подвале у мента: на постерах харлеи, тяжеловесы, герои и героини World Wrestling Federation. В пиццерии ни одного горячего напитка, даже кофе.

Постепенно поэма начинает обходить себя по кругу. По мере опадания листвы фонарь становится виднее — бледный огонёк, который уже почти различим, но так и не греет. Погашать по слову в течение последующих тридцати лет. За парковкой узкий островок деревьев — единственный буфер на пути к шоссе.

За небольшим кладбищем — старая квакерская молельня, в дальнем приделе которой теперь занимаются подготовишки. Какой бы огромной ни казалась эта парковка при торговом центре, сидя под затяжным дождём чувствуешь себя ограждённым, укрытым от мира.

Сознание потребителей. Ощущение, что лес вытягивается по вертикали, по мере того как деревья теряют листву. Пасмурный денёк, часам к двум, свет в этой комнате особенно резкий.

Свет отключили. В этом старом доме у каждой комнаты не только своя акустика, но и свой характерный исходный фон — звуки и тоны, которые в отсутствие всего прочего делают слышным край тишины.

Настроить звук ручья, передвигая камни.

С перенесением больничной койки на солнечную веранду его мгновенья восхождений по ступенькам на второй этаж собственного дома сочтены (хотя туалет-то там). Лес, озарённый луной.

Неделя, когда за выходные опадает вся листва. Опустевший дом как признак возможности. У частного аэропорта в воскресных сумерках садятся улетавшие на выходные. Встав на колени, проводишь пальцем по влажному подоконнику.

Свойство света на проулке у кампуса под конец дня порождает какую-то эмоцию, точно воспоминание. Я выступаю перед вами, гадая о вашей реакции, только и улавливая, что звук ёрзающих на стульях тел.

Расхаживая с прилипшим к подошве стикером. Проходя через церковную парковку под дождём, я вхожу в залитый светом зал со стенами в цвет жжёного сахара, коричневым линолеумом на полах, и там, за сдвинутыми в ряд тремя столами, нахожу ряд выдвинутых в местный избирком пенсионеров. Красный свет, отражающийся от дождём наполированной дороги.

Ночка для двойного одеяла. Вес моих штанов, набитые ключами карманы, кошелёк, мелочь, носовой платок, пропуск в офис, пейджер на ремне. «Goethe» с буквой R говоря.

Ожесточённо прикидывая, не сделать ли в ответ на встречное предложение продавца — своё, и если да, то как, встаю и поднимаюсь по ковром обитой лестнице в кабинет на неотапливаемом чердаке. Представляя себе Делёза в полёте Пуланзаса: падающие философы.

В торговом центре: новый арендатор — новая идея. Слышен факс с его автодозвоном. С абажура свисает порванная паутинка.

Утрата ручки отливается в издержки эмоциональные — в коросту, сквозь которую теперь продавливать этот опошленный, невыносимый субститут.

Наружная часть здания — имеющего форму льва — об лицована промышленным винипластом, и, если по стучать костяшками пальцев, звук такой, будто за ней пустота (высокие гостиничные стены окрашены в зелёный и ещё и озарены зелёными прожекторами, отчего ощущение такое, будто ты в Изумрудном городе очутился).

На рассвете (в казино ни часов, ни окон) игровые автоматы стоят попритихшие, но за столом для крепса по-прежнему толпа (в дальнем углу я обнаруживаю старушку в халате и тапочках, скармливающую автоматам одну монетку за другой).

На расстоянии пески пустыни сводятся к размытому эффекту. Она начинает говорить, и в голосе у неё слышатся хриплые тоны многолетней привычки к куреву и спиртному, и вдруг я понимаю, как это молодое лицо складывалось и сохранялось при помощи макияжа, который теперь выглядит слишком густым, чтобы ему доверять.

Скупая красота пустыни, заметная лишь на расстоянии (густой полосой тумана замарано основание гор, хотя вершины их предельно ясны, отчётливы в безоблачном небе). Высохший старичок-метис в бейсболке (настолько полинявшей и шероховатой, что логотип уже не различишь) подаёт мне брошюру с цветными снимками: «Развлечения в номерах: ХХХ-otic». Кесадилья с утятиной и козьим сыром. В лифте до меня вдруг доходит, что на этой девушке в короткой юбке нет трусиков.

В Детройте есть снег — и есть ожидание, есть ожидание у выхода на посадку — и есть ожидание как таковое, есть ожидание на взлётной полосе — и есть другое ожидание, есть женщина на каталке, выгруженная с самолёта, — и она ожидает, освещение в салоне приглушено в преддверии взлёта — и мы ожидаем.

Ландшафт другой: лес голый, без листьев, небо серое, видны дома, каких раньше не попадалось. Пузырёк на губе нижней вскочил, старый знакомец.

Обратная косая. Чуть брезжит свет сквозь старый полог. Мистер Батон и мистер Дракон. Из-за мха на крыше не долго и поскользнуться. Вконец оголённый, лес сохраняет серо-зелёные тона коры деревьев.

Небо, в котором облака настолько вездесущи, что уже невидимы (бескрайняя подслеповатая серизна). В Макдональдсе «мальчиком на побегушках» работает женщина, которой на вид все семьдесят. Запуск модема. Тротуар — как бы случайный довесок, не более чем буфер, отделяющий тебя от напора воскресного автотрафика, пока одна парковка незаметно переходит в следующую. Мир, в котором Джон Леннон не стареет.

Дети, вставшие в круг в квакерской молельне, с барабанами, бубнами, треугольниками, коробочками и колокольчиками в руках. Вставьте диск № 2. Ребёнок декламирует азбуку так, что сами буквы слышно.

Человек вспоминает, как впервые выучился пить из чашки. Ботинок с застёжками на липучках. Я вспоминаю наклон того холма, точно условие рая. Порез бумагой на прошлой неделе, ставший рваным шрамом недели нынешней.

Человек копает в лесу, но найти ли или зарыть что хочет, так и не скажешь. Пространство торгового центра, показанное в замедленной съёмке: медленно переводишь внутренний объектив с выражения одного лица на другое, читая их, точно какую-то повесть (старушка, сохранившая изумительную красоту и прекрасно о том осведомлённая, подросток, нервничающий в присутствии вероятной кандидатки на звание новой девушки, мужчина с ребёнком отличной от него расы, женщина, которой и двадцати не дашь, ведущая за руку двух карапузов).