Чтение онлайн

Всё так плывёт, что и не представить себе в уме хорошенько. Как река нарезает город на части (заплутал в ночи, пытаясь как-то перебраться). Псина сигает было за палочкой — балет у неё такой, — но, потеряв интерес, удаляется восвояси, газон поразнюхать. История как простая функция любопытства.

О запретном трёхлетний сын мой говорит: «Печаль». Лёд невозможно отличить от осколков разбитого стекла. Оглавление, в которое меня не включили. Комната, в которой паричков-нашлёпок больше, чем бород. Огненный шквал проносится по экрану справа налево: нам остаётся представлять себе судьбу мужчин, женщин и детей, оставшихся там внутри. Иду по миру, который ты себе и не представляешь, давно уже его покинув.

Сон о недвижимости. Томаты Амато. Солнце посте пенно проступает сквозь лес. (Сын постепенно ступает сквозь лес.) Настоящее стало копией не столько точной сколько не поддающейся редактуре. Лодка стремительно топится в тексте. Постарайся запечатлеть очертания и след от своих скул в словах.

С самолёта расходящиеся лучи торгового центра (этот, принстонский, буквой Т стоит) не отличить от какой-нибудь таким же веером стоящей исправительно-трудовой колонии, если бы не громадная парковка. Если бы не. Когда на гостиничном компе летит управляющий системой безопасности жёсткий диск, в здании наглухо захлопываются все противопожарные двери, закрыться каждой из которых не давал магнит с электронным управлением. К кардинальчикам предстоит привыкать. Тёмные тона в палитре «Секретных материалов».

В трактире, откуда тори планировали своё нападение на Филадельфию, до сих пор подают роскошные медальоны из телятины под слоем крабового мяса со шпинатом и голландским соусом. Кардинальчики на берёзе повислой. Метроном старинных заводных часов на каминной полке. Твоё тело под этой новой лёгкой ночной блузкой — и моя рука под нею.

Застеклённая веранда, переоборудованная под язык. Каждый встречный так и норовит поведать мне собственные «приключения в Калифорнии». Ресторан на первом этаже старого муниципального здания: свои пожитки все работники складируют в тюрьме в подвальном помещении. Эльфоподобная дамочка — этакая фарфоровая статуэтка супруги Санта-Клауса — предостерегает нас от посещения «цветных» районов (на дворе 1995 год). Кошка останавливается смерить меня взглядом, затем отворачивается и плавно удаляется по своим делам.

Read me. Полнолунье сквозь кизил. В Санкт-Петербурге и Москве преступная группировка из восьми молодых людей и двух женщин убивала владельцев квартир с целью перепродажи недвижимости. Ставлю пейджер в «режим вибрации». Пока я без конца разъезжаю по Вифлеемской заставе и такое ощущение, что только отдаляюсь от знакомых мне достопримечательностей, я вдруг замечаю, как солнце начинает садиться на востоке. Не смотри!

Большой парадный обеденный стол в соседней комнате покрыт тысячами кусочков ещё не сложенной мозаики (всего-то и закончено пока, что прямоугольный ободок по краям картинки — отголоском формы самого стола, хотя вот уже потихоньку стали заполняться два уголка да ещё в середине стола разложено по два-три сцепленных кусочка), однако в этом свете (с этого ракурса и на этом расстоянии) невозможно догадаться, в какую картинку сложатся фрагменты, да и вообще существует ли таковая. На деревьях орёт ворона. Цыганское проклятье: чтобы с тобой такая тяжба приключилась, где ты будешь уверен, что ты прав.

Беда поэзии — в поэтах. Костная шпора лапает сердце. Резкий гам кардиналов. Гроза эта не столько налетает и проносится мимо, сколько назревает и растворяется вдали.

Урок чистотерзания. Собачьи лапы, пересекающие де ревянный пол. Дождь сходит на нет, но деревьям ещё предстоит сбросить попавшую на них влагу. Дом с дву мя каминами (один в виду другого). Телескоп в стол о вой. В пении птицы нам слышится выражение чувства.

Абзац горит. Один-одинёшенек на всей детской площадке, в неважнецки сидящем костюмчике и красной рубашке с чёрным галстуком ребёнок с задержкой в развитии стоит на высокой горке — и блюёт.

Капельки на линзе допекают зверски. Мгновение, в которое начинает петь первая птица, — приближение рассвета ещё по-прежнему не различимо глазу. Представить себе данкеновский текст — то же, что нарисовать себе в уме самого Данкена.

Первый проблеск тусклого света предвещает пасмурную зарю. Маски мишек, вырезанные из одноразовых тарелок. Пересмешник цокает. Потихоньку, по мере выезда с квартиры, с исчезновением картинок и мебели из-под слоя быта вновь проступает как бы заслонявшаяся им до того архитектура комнаты — голый потенциал, нагой, как человек, почти что непристойный. Пересмешник бурчит и булькает.

Во сне меня ждёт беседа о ёмкости памяти моего ноутбука, точно как на прошлой неделе у меня в присутствии какого-то подростка с президентом компании CompuCom было. Риелтор находит трещину в лепнине. Маленький мальчик танцует под неслышную мелодию.

Игровой городок как прототип, как опросник для определения типа личности, проблема, которую, прежде чем её решить, предстоит обозначить. День, за который мне выпадает поручить тремя машинами (предыдущий водитель взятого в прокат автомобиля явный курильщик). Успевший с тех пор сменить длинную череду владельцев, дом, где я вырос, стал шифром, непрозрачным объектом, утопающим в бугенвиллии.

Давным-давно написанные предложения. Стоишь на берегу; скованный туманом горизонт. На двери значится: «Подразделение искусств», — а по мне, так лучше б «Приумножение». Корзина кукол. Соотношение книг и идей растёт день ото дня.

Саму — Корицей звать, а мать — Утицей. Кукла Кена-спасателя — анатомически отредактированная (под размер вашего экрана). Вялые обороты вентилятора на потолке. Что вся жизнь человеческая умещается в один-единственный грузовичок.

Телефонный аппарат на полу пустого дома, эхо от всего, что ни скажу. Грибок на стене за каждым книжным шкафом, этакая тень сырая. Тля, как перхоть, на каждом листике у сливы. Ветчина на фокачче, пиала с чаем. Нависающие тучи.

Мальчишка в матросской бескозырке внезапно напоминает мне о бескозырке, которую я сам носил в таком же возрасте, — бескозырке, оставшейся мне от отца. Лёгкий туман обещает рассеяться на солнцепёке. Неделя между одним жилищем и другим.

Голоса, глаголы, глоссы (речь, петь, треть — бредь). От вопля мальчишки с улицы несколькими этажами ниже сон как рукой снимает, пока не установишь, что твоиию дети все на месте, дома, спят. В ту самейшую секунду, когда впервые за неделю, если не больше, удаётся улучить момент, чтобы расслабиться, как следует передохнуть, вздохнуть, — по неглубокому болезненному присвисту вдруг понимаешь, что у тебя который день бронхит. Пицца с пастернаком и песто.

Выискивать путь наибольшего сопротивления.

От занозы, про которую думал, что сама рассосётся, инфекция, наоборот, по всему пальцу поползла. Сон, в котором, несмотря что мы уже столько не виделись, да и раньше-то относились друг к другу не более чем с любезностью коллег по цеху, я просыпаюсь и рядом со мной в постели лежишь нагая ты — реальное тело всегда застаёт врасплох — и тянешься ко мне в ожидании долгого, медленного, неторопливого поцелуя, потихоньку ведя мою руку от своей небольшой, почти конусовидной груди всё ниже и ниже, пока я не вхожу в тебя, сперва спереди, а после сзади, и ты не выгибаешься со стоном, расплывшись в улыбке. День, которому не суждено случиться.

День, в который оказывается, что у меня полнейшая аллергия на этот стиральный порошок: крупная, чуть ли не волдырями, сыпь по всему телу от шеи до ступней. Кардинальчик во дворе мельче ожиданного. Теперь вы на восточном побережье.

Когда, крутя баранку, я слышу, как по радио жахают очередной сюжет про засунутого в микроволновку ребёнка, я жахаю по кнопке магнитолы. Среди богатой птичьей какофонии с утра вычленить сначала один, потом ещё один голос из тех, что совсем непривычны на слух, и брать поочерёдно то первый, то второй за фон, сквозь фильтр какового пытаться расслышать целое (ворона по соседству никак не ляжет в лад). Этажом выше — шаги взад и вперёд, к которым я присочиняю собственный сюжет: девушка, латиноамериканка, родители которой — сами из семей сельхозрабочих вышедшие — преподают в школе, поступает на бюджет в отличный вуз, потом быстро продвигается по службе до руководства среднего звена, пока в один прекрасный день не обнаруживается, что её влечёт к одному из собственных подчинённых, женатому мужчине постарше, нисколько не укладывающемуся в картину её будущего, — как же быть? Сандальи на липучках.