Чтение онлайн

– Так ты думаешь?..

– Ну да! хватил ножом, да и концы в воду!

Боярин Кручина, помолчав несколько минут, повторил вполголоса:

– Ножом!., но неужели я должен сам?..

– Кто тебе говорит? Что у тебя мало, что ль, молодцов?.. Стоит только намекнуть...

– Омляш и Удалой в дороге, а на других я не больно надеюсь.

– Вели позвать моего дворецкого: у него рука не дрогнет.

– Так ты думаешь, что мы должны?., что для безопасности нашей?..

– Как же! ведь он нас за руки держит; один конец - так и нам и ему легче будет.

– Ну ин быть по-твоему, - сказал Кручина, вставая медленно из-за стола. Он наполнил огромную кружку вином и, выпив ее одним духом, подошел к дверям, взялся за скобу, но вдруг остановился; казалось, несколько минут он боролся с самим собою и, наконец, прошептал глухим голосом:

– Нет! не могу!., никак не могу!..

– Чуден ты мне!
– сказал, покачав головою, Туренин.
– Ведь ты хотел же его уморить в кандалах?

– Да, и как вспомню, что этот молокосос осмелился ругаться надо мною, то вся кровь закипит!

– Так что ж?

– Так что ж!.. Эх, Андрей Никитич! в сердцах я готов на все: сам зарежу того, кто осмелится мне поперечить... а ведь он в моих руках!..

– Тем лучше.

– В цепях... истомленный голодом, едва живой...

Когда подумаю, что он, не вымолвив ни слова, как мученик, протянет свою шею... Нет, Андрей Никитич, не могу! видит бог, не могу!..

– Кто говорит, Тимофей Федорович, - конечно, жаль: детина молодой, здоровый, дожил бы до седых волос... да, что ж делать, своя рубашка к телу ближе.

Шалонский бросился на скамью и, закрыв обеими руками лицо, не отвечал ни слова.

– Послушай, любезный, - продолжал Туренин, - что сделано, то сделано: назад не воротишься; и о чем тут думать? Не при мне ли Милославский говорил нижегородцам, чтоб не покорялись Владиславу? Не по его ли совету они пошли под Москву? Не он ли одобрял их, рассказывая о бессилии поляков и готовности граждан московских восстать против Гонсевского? Не клялся ли он в верности Владиславу? Не изменил ли своей присяге и не заслуживает ли этот предатель смертной казни? Ну, что ж ты молчишь? Отвечай, Тимофей Федорович!

– Боярин Туренин, - сказал Кручина, бросив на него угрюмый взгляд, - не нам с тобою осуждать Милославского... Но ты прав: назад вернуться не можно. Делай что хочешь... и пусть эта кровь падет на твою голову!

– Аминь!
– сказал Туренин, подходя к дверям.

– Постой!
– вскричал Шалонский, - слышишь ли?., это уж не ветер...

– Да, - отвечал Турснин, о!воряя окно.
– Точно!..

Конский топот!

– Неужели Омляш! Скоро ж он назад воротился...

Нишни!.. караульный с кем-то разговаривает... Кажется... точно так! это голос Прокофьича.

– Земского ярыжки, который у тебя живет?

– Да; я отправил его вместе с Омляшем.

– Ну, так и есть; это должны быть они... вот и караульный сошел с башни... отворяет ворота... Кой черт!., а сколько ты людей отправил с Омляшем?

– Их было всего четверо.

– Четверо?.. Полно, так ли?.. Кажется, их гораздо больше... Постой-ка... тьфу, батюшки, какая темнять!

Тут на дворе раздался болезненный крик, похожий на удушливое и слабое восклицание умирающего человека.

– Что это значит?
– спросил торопливо Туренин.

– Дурачье!
– сказал Кручина, - уж не задавили ли кого-нибудь в потемках?

– Тимофей Федорович!
– вскричал Туренин, - посмотри-ка!.. Мне кажется, что от ворот идет что-то много пеших людей...

– Право?.. Ну спасибо Замятие! Я просил его прислать ко мне десятка два своих холопей. У меня здесь больных наполовину, а как возьмем с собой человек тридцать, так было бы кому хутор покараулить. Пожалуй, заберутся в гости и разбойники.

– А что, у тебя заведено, что ль, держать по ночам ворота настежь?

– Как настежь?

– Да разве не видишь? Караульный и не думает запирать.

– В самом деле... Может быть, не все еще въехали.

– Не все?.. Кажется, и так порядочная кучка прошла двором.

Вдруг в сенях послышались шаги многих людей, поспешно идущих.

– Тимофей Федорович!
– вскричал испуганным голосом Туренин, - сюда идут!..

– Что это значит?..
– спросил Кручина, подойдя к дверям.

В соседнем покое раздался громкий крик, и Кирша, в провожании пяти казаков и Алексея, вбежал в комнату.

– Измена!
– вскричал Шалонский.

– Молчать!..
– сказал Кирша, прицелясь в него пистолетом.
– Слушайте, бояре! Если из вас кто-нибудь пикнет, то тут вам и конец! Тимофей Федорович, веди нас сейчас туда, где запрятан у тебя Юрий Дмитрич Милославский.

Шалонский протянул руку, чтоб схватить со стола нож; но Туренин, удержав его, закричал:

– Бога ради, боярин, не губи нас обоих! Добрый человек!
– продолжал он, обращаясь к Кирше...

– Тсс! ни слова!
– перервал запорожец.
– Где ключи от его темницы?

Кручина молча показал на стену.

– Хорошо, - сказал Кирша, сняв их со стены, - возьмите каждый по свече и показывайте куда идти...

Да боже вас сохрани сделать тревогу!.. Ребята! под руки их! ножи к горлу... вот так... ступай!

В соседнем покое к ним присоединилось пятеро других казаков; двое по рукам и ногам связанных слуг лежали на полу. Сойдя с лестницы, они пошли вслед за Шалонским к развалинам церкви. Когда они проходили мимо служб, то, несмотря на глубокую тишину, ими наблюдаемую, шум от их шагов пробудил нескольких слуг; в двух или грех местах народ зашевелился и растворились окна.

– Тимофей Федорович!
– сказал Кирша, - если все эти рожи сей же час не спрячутся, то...
– Он приставил дуло пистолета к его виску.
– Слышишь ли, боярин?

Шалонский не отвечал ни слова; но Туренин закричал прерывающимся от страха голосом:

– Что вы глазеете, дурачье? иль хотите подсматривать за вашими боярами?.. Вот я вас, бездельники!..

Окна затворились, и снова настала совершенная тишина. Подойдя к развалинам, казаки вошли вслед за боярином Кручиною во внутренность разоренной церкви. В трапезе, против того места, где заметны еще были остатки каменного амвона, Шалонский показал на чугунную широкую плиту с толстым кольцом. Когда ее подняли, открылась узкая и крутая лестница, ведущая вниз.