Чтение онлайн

– Восьмую улицу?
– переспросили Анлодда и Ланселот одновременно.

– Тот, кто писал эту карту, время от времени сбивается на латынь. Там написано Vicus Octavus. Восьмая улица.

Анлодда недоверчиво покачала головой.

– Нет, это какая-то ошибка. Улиц с цифрами в Харлеке нет. И кому бы пришло в голову давать улице такое дурацкое название? И куда тогда, спрашивается, подевались остальные семь?

– Но может быть, следовало написать "Vicus Octavius"?
– предложил бард. "Улица Октавиана?"

– Вот это другое дело!

– Ты уверена?
– спросил Ланселот. Анлодда кивнула.

– Она ведет к старой крепости. Уверена, именно там закрепились саксы. Я хотела сказать - юты. Это и есть улица, изогнутая подковой.

Ланселот кивнул и, пригнувшись, вышел из бань.

Друг за другом его спутники осторожно вышли на улицу, поеживаясь от утренней прохлады. В ноздри Корса Канта ударили запахи мочи, горелого дерева, дохлых животных.

Автор описания города оказался прав насчет нищих. Невзирая на ранний час, несколько десятков попрошаек уже сидели у порогов домов, валялись в водосточных канавах.

Лохмотья и капюшоны с трудом прятали их увечья - культи и раздутые шеи. Некоторые уродства производили впечатление рукотворных, причем руки к себе приложили сами попрошайки.

Особенно потрясли воображение Корса Канта двое калек, сидевших прямо около входа в бани. Там, где должны были быть руки и ноги, у них болтались какие-то лоскутки с едва намеченными пальчиками - совсем как ручки и ножки новорожденных.

Отмерь, отрежь и отними!

Твои друзья отныне мы!

Ланселот, прищурившись, осмотрелся.

– Вот она, мукомольня, похоже.

– А вон там - покои богатых зерноторговцев?
– спросил Кей.

– Там тюрьма, - поправила его Анлодда, горько вздохнув, и указала на обитую железом дверь и зарешеченные окна, сквозь которые тянулись чьи-то худые руки.
– Много лет прошло с тех пор, как погиб Рикка, и отчасти поэтому я ушла отсюда. "Домой не возвращаются", - так говорят, а порой бывает и так, что твой дом отбирают у тебя как раз тогда, когда ты туда возвращаешься.

– Похоже, это и есть та улица, что изгибается подковой, - заключил Ланселот, указывая на проход между двумя домами. Анлодда кивнула. Они тронулись в путь, лавируя между идущих куда-то горожан, а Корс Кант старался не смотреть на нищих.

Но вдруг какой-то мужчина выскочил и загородил барду дорогу. Вид его был ужасающим: у него было два самых настоящих рта. Открывая и закрывая оба, нищий взмолился:

– Милли!

Корс Кант остолбенел, не в силах двинуться с места.

– Я... У меня.., нет денег, - наконец выдавил он. И не врал: свои последние сбережения он отдал Анлодде в пещере, когда она посвятила его в Строители и открыла свою тайну.

Неожиданно нищие окружили юношу со всех сторон. Он пытался вырваться, догнать своих спутников, но, увы, он не вышел ростом, и даже не видел товарищей поверх голов попрошаек.

В страхе бард съежился, прижал к груди арфу. "Моя арфа!" Он намеренно не пробовал играть на ней с тех пор, как она промокла в море, ждал, пока подсохнут струны. Сумеет ли он настроить ее? Надо было что-то сыграть, чтобы отвлечь нищих!

"Как глупо! Ни до чего более дурацкого я еще в жизни не додумывался!" Но вдруг ему вспомнилась тихая, раздумчивая пастушья песня, которую его мать пела, когда нарезала баранье мясо для жаркого. Это было так давно, до пожара в Лондиниуме, до того, как город захватил Вортигерн, до того, как его освободили Артус и Ланселот. Дрожа, Корс Кант сжал в пальцах арфу и заиграл.

Пальцы его промахивались, не попадали по струнам, то и дело он извлекал неверные ноты. Чьи-то руки потянулись к нему, хватали за рукава, за подол рубахи. Горбатая старуха ухватила его за ногу и чуть не повалила наземь. Юноша был так напуган, что чуть было не крикнул:

"На помощь!"

Но тут вдруг в ушах у него зазвучал успокаивающий, отрезвляющий голос: "Найди свою чашу. Найди ее внутри себя. Она там". И тут словно водопровод прорвало - из груди барда вырвалась пастушья песня. Пальцы нащупали верные струны, и Корс Кант заиграл так прекрасно, как не играл даже на испытании в школе друидов.

Звук арфы стал подобен журчанию горного ручейка, срывавшегося с белых скал высоко над цветущей долиной, а потом весело бегущего под липами, ветлами и меж колокольчиками вереска. Журчащая, как вода, мелодия, смеясь, мчалась по каменистому ложу, падала крошечными водопадиками по уступам и стекала в глубокий зеленый мшистый пруд, где хором квакали лягушки. Из пруда ручей вытекал спокойнее, размереннее, и нежно питал собой травянистую долину, источая запах свежескошенного сена.

По его берегам паслись овцы, входили в реку, чтобы спастись от жары. Около стада бегали овчарки, лаяли и сгоняли стадо. А пастухи сидели высоко на прибрежных утесах и свистом давали приказы овчаркам, а один из них сидел на той самой скале, где начинался ручей, где родилась мелодия...

Корс Кант сыграл последнюю ноту, вернул песню к ее началу, заставив музыку проделать путь от скалы к долине и обратно. Допев, он вдруг с изумлением обнаружил, что стоит на улице Харлека и держит в руках арфу, находясь в кругу калек-попрошаек, рядом с тюрьмой.

Нищие плакали. Некоторые смотрели себе под ноги, опечаленные рассказом о тщетности странствий ручья. Другие плакали от той красоты, что узрели в собственных сердцах. Двуротый калека прошамкал:

– Хорошая песня, парень. Правильная, как нерушимая скала. За нее не жалко бы отдать миллиаренси, да и три солидуса, будь они у меня.

Он протянул к юноше руку, на которой недоставало двух пальцев и коснулся макушки Корса Канта. Барду удалось не дрогнуть. Этот калека понял песню лучше остальных - глубже чем кто-либо из тех, для кого бард пел ее в Камланне. Как-то раз он отважился сделать это, и ответом на песню было гробовое молчание.

"Вода - вот моя жизнь. Она течет с высот на равнину, и снова взбирается ввысь. Она становится мутной и илистой, и выплескивается в тину завтрашнего дня. Но всем ведают пастухи, что сидят на высокой скале, а эта скала выше всего - выше овец, выше пастушьих собак".

"Эта та часть тебя, что является Строителем Храма", - подсказал барду внутренний голос. Чья это была мысль? Чей голос? Его собственный? Или Анлодды? Корс Кант медленно опустил арфу.

Нищие расступились и разбрелись по своим логовам. Только теперь Корс Кант наконец увидел своих спутников. Они стояли на дороге и ждали его.

– Тебе не грозила опасность, юноша, - объяснил Ланселот.
– Если что - мы бы тебя выручили.

– Они не желали мне зла, - согласился Корс Кант.
– Они только просили монетку.