Чтение онлайн

Театр, видите ли!

— А! — поморщилась я, тяжело дыша. Мне было стыдно. Ужасно стыдно за то, что он сказал ночью.

Нет, главное — сказал он, а стыдно почему-то мне.

Театр.

Как будто боль можно сыграть. Как будто унижение — это роль.

А ведь он мог… просто прийти.

Постучать.

Спросить: «Что случилось? Расскажи…»

И я бы… Я бы рассказала. Всё. От первого подарка до последнего вздоха у камина.

Но он не пришёл.

Не разбудил.

Не спросил.

Просто обвинил в притворстве, разозлился и ушел.

Разве это правильно? Разве так поступают с теми, кто хоть капельку дорог?

Губы дрожали. Щёки мокрые.

Я сглотнула горькую правду:

Я попала под его чары, как все. И для него я — всего лишь одна из людей. Только они дикие, а я домашняя. Удобная, практичная. В личной жизни перерыв? О, а где наша экономка?

— Иду, — крикнула я в окно.

Голос прозвучал твёрдо. Даже слишком.

Вернулась к кровати. Подняла лошадку, осторожно положила в карман к гвоздю.

Остальные вещи — платье, браслет с инициалами, медальон в ящике — завернула в покрывало. Нет чемодана — пусть будет по-простому. Как ёжик с узелком на палочке.

Всё укладывалось легко.

Как будто душа уже ушла, а тело лишь выполняет последний приказ.

Я медленно спускалась по лестнице, как будто шла не по ступеням, а по краю собственного разума. Я знала, почему медлю. Что-то внутри меня кричало: «Беги! Быстрее беги отсюда!», но было и другое. То, что просило замедлить шаг. Надежда, что он придет хотя бы попрощаться.

Глупая! Глупая!

Каждый шаг — гвоздь в гроб моей надежды.

Каждый вдох — пепел.

А сердце… сердце уже не билось. Оно просто тянуло за собой тяжесть, будто в груди вместо него — камень.

И тут — руки.

Сильные, горячие, безжалостные — обвили мою талию и впились в ткань платья, будто впивались в саму плоть.

Я замерла.

Не от страха. От неожиданности.

Это были его руки. Те самые, которые обнимали меня. К моей макушке прижался горячий поцелуй, будто я — последний глоток воды в пустыне.

— Не уходи, — прошептал голос Эллинера прямо в мои волосы. Голос — хриплый, почти разбитый. Как будто не я ухожу… а он теряет.

Я сжала зубы так крепко, что виски заныли.

— Отпусти, — выдавила я. Только хрип. Только боль, застывшая в горле.

Голос мой дрожал не от слабости — от борьбы.

От того, что внутри меня всё сжималось и рвалось: одна часть тела рванула назад — к нему, к теплу, к жизни. Другая — вперёд, к свободе, к покою, к тишине, где не надо больше бояться разоблачений и мужа.

Он не отпустил.

— Нет, — сказал он. Просто. Без угрозы. Без просьбы.

Как будто это слово — не отказ. А приговор. Мой. Его. Наш.

— Я кому сказала? — вырвалось у меня хрипло, почти с клокочущей яростью.

Глаза защипало — не от слёз. От злости на саму себя. На то, что я всё ещё чувствую, как по коже бежит огонь от его прикосновения. Как под ладонями его рук напрягается живот. Как сердце стучит не «беги», а «останься».

— Нет… — повторил он. Только сейчас я услышала — в этом «нет» не было власти. Был страх и мольба.

Я резко вдохнула. Мотнула головой, будто могла сбросить не только его руки, но и всё — запах его кожи, тепло его дыхания, память о его губах на моей шее.

Подняла глаза к роскошному потолку — к алебастровым завиткам, к золотой люстре, к драконам, которые смотрели сверху с безразличием богов.

— Может, хватит этих игр? А? — выдохнула я, и голос мой дрогнул, треснул на половине предложения, будто стекло под ударом. — Мы — взрослые люди, Эллинер. Я не ребёнок, чтобы устраивать спектакли «хочу — не хочу», «целую — не прощаю». У меня нет сил. У меня нет желания. У меня… уже нет ничего.

Он молчал.

Только руки — сжались чуть крепче. Как будто пытаясь удержать то, что уже утекает сквозь пальцы.

— Прекрати этот театр, Эллинер Моравиа! — вырвалось у меня со всей яростью, накопившейся за эти дни, за эту ночь, за всё, что было между нами. — Оставь его для своих людей! Я не твоя очередная игрушка, которую надо сначала сломать, потом собрать, чтобы снова разломать! Я просто хочу… просто хочу тишины. Покоя. Безопасности. Не твоей страсти. Не твоих обещаний.

Я рванула вперёд — резко, отчаянно. Но его руки — как цепи.

Я попыталась пальцами разжать пальцы на своей талии — впилась ногтями в его костяшки, как будто могла вырваться силой. Но не могла. И это бессилие — хуже боли. Хуже унижения. Оно напомнило мне ту ночь у камина:

«Дёрнешься — убью».

— Я дам тебе безопасность, — наконец сказал он. Голос — почти мольба.

— Я же сказала! — выкрикнула я, и в голосе прорезался истерический смех. — Побереги это для очередной шледи! Я уверена, ей это понравится! Ей понравится, что ты называешь её «моя», целуешь так, будто не жил до неё, обещаешь всё — и забываешь за час!

Я выдохнула — рвано, больно.

— А я… Я не хочу быть твоей. Ни на час. Ни на ночь. Ни даже на поцелуй.

Он молчал.

Но руки не разжимались.

А внутри меня всё горело: не от желания. От боли, которую он не осознаёт, но создаёт.

— Отпусти меня, — прошептала я уже почти без звука. — Пожалуйста…

И в этот миг его губы коснулись моей шеи.

Не страстно. Не жадно.

А с такой болью, что я почувствовала, как дрожит его челюсть. Как он сдерживается. Как он сам — на грани.

— Я не знаю, как тебя отпустить, — прошептал он.

— Просто разжать пальцы, — произнесла я, понимая, что сдаюсь.

— Не разжимаются, — услышала я голос в своих волосах.

Я закрыла глаза.

И впервые за всё это время захотела повернуться.

Положить ладонь ему на щеку. Сказать: «Я всё понимаю. Но и ты меня пойми. Я не хочу быть очередной шледи. Домашней шледи, которую можно использовать за неимением других или заполнять ею перерывы…».

Но не сделала этого.

Потому что в моём кармане — гвоздь.