Чтение онлайн

Ах, если уж на то пошло — «Любовь!» — только и слышалось отовсюду: «Любовь поддерживает нас, любовь нас направляет!» Перевожу: мы не знаем, что поддерживает и направляет нас, но мы знаем — направляют нас хуже некуда, а поддержка — кто ее видел? Любовью именуем мы наше незнание о большем, о связующем и подгоняющем нас. Далее — «достижение Брега»; а если Берег существует лишь в воображении плывущих, выдумавших его, дабы найти оправдание одному прискорбному факту: мы плывем, мы ничего другого не умеем, мы плыли всегда и будем плыть без отдыха и срока (я — исключение), пока не сдохнем? Предположим даже: Берег есть — и вот мы, как представил однажды эту сцену мой циничный приятель, поднимаемся из утонувших и видим: выспренные бредни и вульгарные метафоры обернулись вдруг истинной правдой: изрядных размеров Творец, Светлый Брег в конце ночного путешествия морем — что стали бы делать там пловцы? Стоит лишь берег вообразить, и в голову не придет ничего, кроме негатива к теперешней ситуации: нет больше моря, нет ночи, нет путешествия. Короче, благословенный мир утопленника.

«Мы не думаем, не стонем, мы плывем себе и тонем…» Ибо даже минутное размышление обнаружит бессмысленность плавания. «А какая разница, — говаривали мне, едва ли не с последним глотком воздуха подчас, — Ночное путешествие морем может быть и абсурдно, но мы плывем, хотим мы того или не хотим, против течения, вверх и вперед, к Берегу, которого может и вовсе не быть, а если он есть — то недосягаем». По здравом рассуждении, продолжали они, две дороги лежат перед пловцом: не напрягаться более и пойти себе с миром ко дну или принять абсурд за изначальную данность, принять ночное путешествие таким, какое оно есть; плыть дальше, не взыскуя ни смысла, ни цели, в согласии с собой и с миром — и в сострадании к плывущим рядом, ибо все мы равно погружены в море и во тьму. Ни одна из дорог неприемлема для меня. Если даже гипотетический Берег не в состоянии оправдать моря, запруженного телами утонувших ближних, говорить о плавании-в-себе как о наличном бытии за неимением лучшего просто-напросто непристойно — так мне кажется. Я продолжаю плыть — но потому лишь, что слепая привычка, слепой инстинкт, слепой страх захлебнуться все еще сильнее во мне, чем ужас нашего пути. И если случалось мне время от времени оказывать соседу помощь, кричать или петь со всеми вместе или даже передавать кому-то гениальные прозрения великих утопших — я просто по складу своему всегда старался избегать излишнего внимания к собственной персоне, только и всего. Двинуться в сторону, отыскать свой единственный путь, покинуть ближних без сожаления или посвятить себя бессовестной погоне за удовольствиями — я не могу всерьез осудить унесенных этим ветром; порой я даже завидую им и презираю себя за слабость, за приземленность, мешающую мне последовать их примеру. Но бываю и более рассудителен и тогда напоминаю себе: я отвергаю саму их свободу, их самостоятельность, ибо в нашем сумасшедшем мире самостоятельность и свобода еще более — трагически — абсурдны, чем унылое виляние хвостом в общепринятой манере. Самоубийцы, бунтари, парадоксалисты — говорящие НЕТ и говорящие ДА роковому нашему путешествию, — в конце концов я отвергаю всех вас, я качаю головой. И только всплеск всплакнет по вашим трупам, один, другой, третий, как ушли уже сотни разных прочих: друзья, враги, братья; дураки, мудрецы, скоты; и ничтожества, миллион за миллионом. Я завидую вам всем.

Нелепая шутка: я, кто находит доктрину выживания наиболее приспособленных отвратительной и тавтологичной (приспособленность означает, насколько я могу судить по опыту, не что иное, как способность выжить — талант, единственным признаком которого является факт выживания, но есть и некие общепризнанные ингредиенты сего качества вроде силы, бессердечия, коварства), могу оказаться единственным выжившим пловцом! Доктрина тошнотворная, к тому же она и ошибочна. Случай напропалую топит годных и негодных, выталкивает на поверхность неприспособленных заодно с приспособленными, какую точку отсчета не выбери, — итак, путешествие не только жестоко и ничем не оправдано, оно еще и бессистемно.

«Один раз плывем». Зачем же напрягаться? «Пока не утонешь, не достичь тебе Светлого Брега. Чушь собачья. Один из давних моих попутчиков — тот самый циник с богатой фантазией, в числе первых ушедший под воду, — развлекал нас эксцентричными догадками, пока мы ждали начала путешествия. Его излюбленная теория выглядела так: Отец действительно существует. Он действительно создал и нас, и море, в котором мы плывем — но безо всякой цели и даже, вероятно, бессознательно; Он создал нас и сам того не заметил, вроде как мы творим волны каждым движением хвоста, и может до сих пор не подозревать о нашем существовании. Еще одна теория: Он о нас знает, но Ему нет до нас никакого дела, что бы с нами ни случилось, Он просто созидает (вольно или невольно) моря и пловцов через более или менее равные промежутки времени. В минуты глубокого отчаяния — скажем, в последние минуты его жизни — друг мой предполагал даже, что Создатель и вовсе не желал нашего появления на свет; есть и в самом деле Берег, доказывал он, и мы обязаны плыть к нему, ведь, по крайней мере, некоторые из нас могли бы спастись, — но по причинам, нам неведомым, Он изо всех сил мешает нам достичь вожделенной цели и выполнить наше назначение. Короче говоря, «Отец» наш — наш враг и потенциальный убийца! Столь же яростны и с традиционной точки зрения возмутительны были его рассуждения о природе Творца: Он якобы мог вовсе и не быть пловцом, но неким чудищем, может быть даже бесхвостым; Он мог быть глупым, злонамеренным, извращенным, Он мог просто спать и видеть сны; цель, для которой он создал нас и отправил в путь, над постижением которой мы ломаем наши головы, может оказаться аморальной, даже непристойной. И так далее, и так далее: не было конца и края догадкам этого парня — и фантазии его было несвойственно необходимое чувство меры; у меня есть причины допускать, что безвременная его кончина, входило то в планы «нашего Творца» или нет, была ускорена стараниями некоторых товарищей по плаванию, возмущенных кощунством.

В иных расположениях духа (как и я, он был подвержен смене настроений) его умозрительные построения становились серьезны лишь наполовину, особенно в вопросах Судьбы и Бессмертия, к коим часто обращались мы в юношеских наших спорах. Рассуждения его, не теряя своей необычности, приобретали неясный и отчасти даже пугающий характер: если бы он и смеялся над нами, сама страстность его речи сводила шутку на нет. В общепринятых точках зрения на проблемы будущего, заявлял он, его не устраивает претензия на всеобщую значимость. Отчего верующим необходимо верить в то, что все утопшие восстанут в конце путешествия на последний суд, а неверующим — в то, что утопленники умирают окончательно, все без исключения? По его мнению (он, по крайней мере, в том клялся и божился), едва ли не каждый из нас пребывал в непрерывном состоянии смерти; он находил даже особое горькое удовольствие в мысли о «Создателе», творящем тысячи морей за отведенный ему срок и населяющем каждое море миллионами пловцов — и на всех почти уровнях творения как море, так и пловцы подлежат бесследному уничтожению, по случайности либо же согласно злонамеренному плану. (Куда как плюралистично, он договаривался даже до множественности Творцов, до миллионов и миллиардов «Отцов», барахтающихся, быть может, в своем собственном ночном море!) Как бы то ни было, утверждал он свой символ веры — и восстанавливал тем самым против себя еретиков заодно с истово верующими, — может быть, в единственном море из тысячи, скажем, один из четверти миллиарда пловцов (что дает одного пловца на двести пятьдесят миллиардов) достигнет истинного бессмертия. В каких-то случаях вероятность должна быть чуть выше; в других — несравнимо ниже, ибо, так же как пловцы различаются по степени умения плавать, включая тех, кто утонул еще до начала путешествия, кто был и вовсе не способен плыть, и других, созданных уже утопшими, от начала, — воображал он, Господи прости, Создателей-импотентов, Творцов, неспособных к творению, а также необычайно плодовитых Творцов, а также все возможные варианты между двумя полюсами. А еще ему нравилось отрицать всякую необходимость соответствия между продуктивностью Творца и прочими Его достоинствами — включая также и качество Его созданий.

Я мог бы продолжить (а он так и делал) перечень безумных его идей — что пловцы в других морях не обязательно схожи с нами; что и Творцы могут относиться к различным, так сказать, видам; что наш конкретный Творец вполне может и Сам оказаться смертен или что мы, возможно, не только Его эмиссары, но и воплощение Его «Бессмертия», продолжение Его жизни в таинственном переплетении Его и наших существований через посредство бесчисленных наших смертей. И даже такое видоизмененное бессмертие (лишенное для меня всякого смысла) он объявлял условным и относительным, вероятной жертвой несчастного случая или сознательного самоубийства: его любимой гипотезой было предположение о взаимопорождении пловцов и Создателей — в условиях исключительно неблагоприятных, если учесть многочисленность тех и других, — и каждая подобная «цепь бессмертия» может оборваться через любое число циклов, «бессмертие», таким образом, как категория относительная, есть не что иное, как цепь циклических перевоплощений, имеющая, вероятно, начало и конец. С другой стороны, он представлял себе циклы внутри еще больших циклов — конечных ли, бесконечных: к примеру, «ночное море», где плавают Творцы, созидая ночные моря и пловцов, нам подобных, может оказаться порождением еще большего по размерам Творца, также одного из многих, а Тот в свою очередь, и так далее. Само время он рассматривал как относительное к нашему опыту, сопоставляя его с категорией величины: кто знает, может быть, с каждым ударом наших хвостов возникают и исчезают микроскопические моря и пловцы подобно тому, как наше море и море наших Творцов утекают секундами в паузах между движениями некоего сверххвоста, в более медленном временном измерении.

Конечно же, я смеялся со всеми вместе над подобной чепухой. Мы были молоды тогда, мы имели лишь смутное представление о том, что ждало нас впереди; в невежестве нашем мы представляли себе ночное путешествие морем великим приключением, героической сказкой. Нам и в голову не приходило ставить под сомнение его необходимость и значимость; естественно, кому-то придется отправиться ко дну, жаль, конечно, но если ты выиграешь гонку, значит, остальные проигрывают, и я, как все мы, считал единственным возможным победителем себя. Мы беспокоились и суетились в нетерпении — скорее бы в путь, неважно куда и зачем, лишь бы только испробовать нашу силу и молодость, поставить их против реалий моря и ночи; если мы и снисходили до разглагольствований нашего скептика — что ж, он был нашим шутом, нашим общим дурачком на счастье. И когда он погиб, никому до него не было дела.

Я и сейчас согласился бы далеко не с каждой из его идей, но насмехаться над ним? — нет, мне уже не до смеха. Кошмар нашей истории избавил меня от собственного мнения, как, впрочем, и от многого другого: тщеславие, доверчивость, жизнелюбие, все — кроме унылого страха и безнадежности, тупого стремления выжить. Что заставляет меня пересказывать его бредни? Подозрение, крепнущее во мне, что ни час: из всех пловцов я и в самом деле могу оказаться единственным, кто останется жив. Носитель опыта всего поколения. Подозрение это, а также недавние перемены в облике моря заставляют меня допускать возможности самые исключительные, сопоставимые с невероятнейшими из фантазий моего покойного друга, и толкают меня на отчаянный шаг, ради обоснования которого я и затеял эту мою своего рода летопись.

Очень может быть, что я просто схожу с ума. Первая гекатомба, когда мы отправились в путь; децимация у водоворота, отравленный ливень, моретрясения; приступы паники, мятежи, резня, массовые самоубийства; постепенное осознание жестокого факта: пережить путешествие не суждено никому — капля за каплей усталости и боли; самый крепкий рассудок захлестнула бы волна безумия. Итак, логично допустить среди прочих вероятностей и следующую: некая смутная аура присутствия огромного тела, песня или, может быть, призыв, льющийся где-то впереди, вверх по течению, не издалека уже, может оказаться галлюцинацией, следствием общего расстройства аппарата восприятия.

Кто знает, может быть, я уже утонул. Ну конечно, я ведь определенно не родился чемпионом по плаванию; возможно, я погиб еще в начале пути и сейчас откуда-нибудь из толщи вод, из глубин умирания представляю себе ночное путешествие морем. В любом случае я уже не молод, а кто как не мы, оставшиеся пока в живых старые пловцы, лишенные всех и всяческих иллюзий, более подвержен всякого рода видениям.

Иногда мне кажется: я — мой утопший товарищ.

Хватит об этом: с недавних пор я уверовал не только в то, что Она существует, но что Она не так уж и далека от меня, впереди, Она смиряет море и влечет меня к себе. В ужасе вспоминаю я самую безумную из его идей: будто бы целью нашей (притом существующей не более чем в одном-единственном ночном море из сотен и тысяч подобных) был не общепризнанный Берег, но таинственное существо, не подлежащее описанию, разве что через посредство парадоксов и расплывчатых метафор можно дать намек на Ее облик: полная противоположность нам, пловцам, и при всем том — наше дополнение, наша смерть, но и наше спасение и воскресение; одновременно конец нашего пути, его кульминация и его начало; нечто в отличие от нас неподвижное и лишенное членов, мерцающая сфера невероятных размеров; самодостаточная и притом, в определенном смысле, абсолютно зависимая от случайности (чудовищно маловероятной), от шанса, одного на миллиарды, что один из нас переживет ночное путешествие морем и достигнет… Ее! Так он называл сей загадочный объект — ОНА, что означало — He-он. Я качаю головой: чересчур нелепо; мне не с кем говорить, кроме себя, и говорю я для того лишь, чтоб не сойти с ума в жуткой этой тьме. Нет Ее! Нет Тебя! Бред, обыкновенный бред; одна лишь Смерть внимает мне, зовет меня. Для утопших все моря спокойны…

Послушайте, друг мой утверждал, что в каждой системе творения существует два типа творцов, противоположных, но и дополняющих друг друга: один созидает моря и пловцов, другой — Ночь-которая-заключает-в-себе-море и То-что-ждет-в-конце-пути: первый — судьба, второй — назначение (и оба, даже в гигантском своем соитии, действуют неосознанно, возможно, просто не придавая значения…). Цель ночного путешествия морем — но не обязательно путешествующего или Творящего, любого из них — друг мой был в состоянии определить лишь через абстракции: осуществление, преобразование, единство противоположностей, обновление смысла. Когда мы смеялись, его передергивало, и он признавал, что смыслит во всем этом не больше нашего и прекрасно осознает нелепость, невыносимую скуку, может быть даже и непристойность происходящего. «Но один из вас, — добавлял он с кривой усмешкой, — может стать Героем, судьбою предназначенным завершить ночное путешествие морем и соединиться с Ней. Может, конечно, ничего подобного и не произойти». Сам он не собирался даже и пробовать, подобная перспектива попросту отталкивала его; если нам угодно было воспринять его слова как бред, тем лучше для нас: ныряйте, плещитесь, развлекайтесь от души, скоро нахлебаетесь вволю. Берите что дают; нет, откуда он все это знает и почему рассказывает нам, он и сам понять не может, но есть и продолжение истории — что будет дальше с Ней и с Героем, с Берегом и Пловцом, когда настанет время «слияния сущностей», время вместе создать нечто новое и при этом обратиться в ничто. Он соглашался со мной: в случае, если вероятный отпрыск подобного мистического союза не будет помнить о ночном путешествии морем, он вполне способен обрести некое ущербное бессмертие; участь его тем менее завидна — фантазия покойного была и в самом деле безудержна — если пловец-герой плюс Она дают в сумме всего-то лишь навсего еще одного будущего творца ночных морей и прочей ерунды при столь непростительных тратах времени. Если все дело только в этом — а он был убежден, что дело именно в этом, — милосерднее всего было бы отказаться принимать участие в подобном фарсе; истинными героями, с его точки зрения, были самоубийцы, а героем из героев стал бы пловец, который уже в Ее присутствии откажется от предложенного Ею «бессмертия» и положит тем самым конец по крайней мере одному циклу катастроф.