Чтение онлайн

Однако, как только в доме не стало ни Гектора, ни Карла, Дедушке пришлось куда больше времени проводить в каменотесной мастерской, как бы вяло ни шел нынче бизнес; отныне каждый будний день с утра и почти до самого вечера его пчеловодческие интересы досматривал Эрдман.

вспомнил дядя Конрад народную мудрость:

Май выдался прохладный, сирень и японская айва никогда еще не цвели так буйно; потом на полуострове, как пожар, разразился июнь, всякая зеленая сущность разом пустилась в цвет, и у Эрдмана в ульях стали заметны первые признаки скорого роения.

«Чего тебе не хватает этим летом, — сказал Дедушка, обращаясь к Андреа, — так это тишины, покоя и свежего воздуха. Оставь-ка ты домашние дела Розе, а сама отдыхай и корми ребенка».

«А какого же черта я до сих nop-то делала?» — спросила Матушка.

Однако ни сама эта пришедшая ни с того ни с сего свекру в голову идея, ни воспоследовавшая затем покупка гамака, чтобы ей было удобнее отдыхать в саду (щедрость просто необычайная), никаких особых возражений у нее не вызвали. И даже тогда, когда выяснилось, что мотивы у него были отнюдь не чисто рыцарскими — он подвесил гамак между иудиным деревом и виноградником, в непосредственной близости от переулка, — она и не думала протестовать. Совсем наоборот, как бы нещадно она ни издевалась над Дедушкой по этому поводу, сама стратагема откровенно ее развлекала, и помощница из нее вышла такая, о какой Дедушка даже и не мечтал. Она не только взяла себе за правило каждый погожий день с утра до вечера проводить в гамаке: читала, дремала и поглядывала время от времени, не видно ли поблизости пчелиного роя; она пристрастилась еще и кормить меня там же. Тетя Роза и некоторые соседи ворчали; дядя Конрад качал головой; но как только подходило время, меня выносили к гамаку и кормили на виду у всех. В те времена моя матушка еще не утратила ни смазливого личика, ни фигурки, ни присущего ей оторвяжного духа. Она осыпала язвительными замечаниями школьников, которые, проходя мимо нашего забора, только что не сворачивали себе шеи, и мусорщика, который подолгу задерживался у наших баков; регулярные задержки и смены маршрутов молочников, почтальонов и т. д., которые доселе вообще никогда не пользовались нашим переулком, она встречала веселыми кликами. И с не меньшим, чем Дедушка, удовольствием (пусть даже и в силу разных причин) она приветствовала полное поражение мистера Эрдмана, вынужденного отныне вести свои наблюдения — за чем бы он там ни наблюдал — исключительно через окошко на втором этаже.

«Вилли такой застенчивый, ну прямо как Конрад, — сказала она Розе. — Есть такие мужчины, которые, честное слово, как будто ни разу в жизни ничего такого не видели».

Дедушка хихикнул:

«Вилли просто ревнует. К Гектору он уже привык, но вот делить тебя с мусорщиком — это ему не по нраву».

Но Матушку подобными шпильками было не пронять.

«Каждый суслик — агроном!» — огрызнулась она.

«Ja, конечно», — сказал Дедушка и оделил ее одним из тех коронных щипков, благодаря которым и был широко известен среди домохозяек Восточного Дорсета.

На гамак мистер Эрдман ответил пчелиной приманкой: он гроздочкой нанизал на нитку мертвых пчел и подвесил на шесте невдалеке от собственных ульев, чтобы привлечь вставший на крыло рой.

«Знает, что для такого пакостника, как он, пчелы сами роиться не станут», — объяснил нам Дедушка. Там, на прежней родине, заявил он, влюбленные парочки проверяли друг друга на чистоту и невинность, прогуливаясь рука об руку между ульями. Тому, кто чист, бояться нечего.

Матушка отнеслась к этой информации скептически: «Если бы пчелы на самом деле были такие, как ты говоришь, ни один мужчина во всем Восточном Дорсете даже близко не подошел бы к улью. Кроме Конрада, конечно».

Мой дядя, словно бы не замечая того, как ласково она пробегает пальцами по его аккуратному пробору, принялся рассуждать о профетическом аспекте роения у разных народов — е. g. австрийцы видят в рое, прилетевшем к дому, верный знак будущего благополучия, у румын он предвещает болезнь, у греков — прибытие чужестранцев; если в Швейцарии рой сядет на сухой прут, в доме скоро кто-нибудь умрет, и так далее, — но прежде, чем он добрался до бретонцев и до Трансильвании, единственным его слушателем осталась его же собственная жена; Андреа углубилась обратно в журнал, а Дедушка отправился принимать контрмеры против Эрдмановой приманки для пчел, натирать изнутри собственный улей бузинным цветом.

Предпоследнее июньское воскресенье выдалось ясным, сухим и безветренным. Даже колокольный бакен на реке, чей перезвон мы слышали каждый день, при любой погоде, и тот затих; ему на смену заступил колокол церкви Благодати М-П Южной [6] , который звал жителей Восточного Дорчестера, облаченных в воскресные костюмы, в шерсть и в «рубчик», выйти на главный фарватер. Наше семейство, однако, погрязло в безбожии. Атеистов в доме не было; по правде говоря, о вере у нас вообще речи не велось, если только Гектор не впадал в очередной приступ цинизма. Было как-то принято считать, что дети должны воспитываться в лоне церкви и что, когда придет время, нас с Питером отдадут в воскресную школу и к «Юным христианам». Более того, Дедушка бесплатно вырезал на дубовом общинном столе надпись «В память обо мне», а еще выгравировал узор в церкви, на краеугольном камне. Мы ни словом не возразили против кого-то из тех джентльменов, которые брали на себя исполнение церковных обязанностей, — хотя Благодать и не была любимицей ассоциации и проповедники, как правило, случались здесь то слишком молодые, то слишком старые. И богословских расхождений с методизмом — с Южным или Северным, Протестантским или Епископальным — у нас тоже не было никаких; тетя Роза говорила иногда, словно бы в оправдание нашего вероотступничества: «Дело в том, что там, на прежней нашей родине, мы были все лютеранами»; однако задавать ей вопросы о различиях в догматике Мартина Лютера и Джона Уэсли [7] было бы совершенно бестактно. Но хотя Конрад, вдев в петлицу бутон желтой розы, и посещал прилежнейшим образом занятия в библейском классе, в церковь никто из нас не ходил. Бог обслуживал нас на наших собственных условиях и на нашей же территории (за несколькими исключениями, нас всех крестили, венчали и отпевали в большой гостиной на первом этаже); хорошо это или плохо, служить Ему на Его территории мы не привыкли.

Итак, в то воскресное утро, к одиннадцати часам, когда тетя Роза уже привела Питера с игровой площадки, Конрад вернулся из библейского класса, семья собралась предаться своим излюбленным удовольствиям — каждый своим. Дедушка, который еще с утра отследил ситуацию с пчелами и пришел к выводу, что она не изменилась, устроился на боковом крыльце и принялся вырезать новое рулевое колесо для Питерова локомотива; мой трехлетний братец увлеченно следил за его движениями, с младых ногтей приобщаясь к тайнам своей будущей профессии. Роза затеяла тесто для мерилендских бисквитов; Конрад тоже куда-то удалился, прихватив с собой увесистую «Таймс»; Матушка была в гамаке. Там она нежилась с самого завтрака, в одном распоясанном — дабы облегчить кормление — кимоно; не обращая внимания на хмурые взгляды проходящих мимо христиан, она курила сигарету за сигаретой и решала воскресный кроссворд, который всегда был кульминацией ее трудовой недели. В одиннадцать, как только отзвучал последний удар колокола, принесли меня. Угнездившись с ней рядом в прогибе гамака, я вскоре насосался молока и уснул; также и она — испещренная пятнышками солнечного света и тени от древесных листьев, убаюканная моим чмоканьем и плывущими по воздуху с той стороны улицы органными аккордами — погрузилась, как лежала, в здоровый и крепкий сон.

Разбудила ее смена тональности, назойливый, гулкий дрон. Она открыла глаза: воздух вокруг нее сплошь переливался пчелами. Туча за тучей, гудящей золотой сферой, они заполнили собой все пространство между гамаком и нависающими над ним ветвями дерева.

Ее крики подбросили Дедушку с крыльца; он увидел рой и тут же нырнул в летнюю кухню; секундой позже он выскочил оттуда, звеня жестяными тарелками.

«Mein Schwarm! Mein Schwarm!» [8]

Теперь за ним по пятам неслись Роза и Конрад, он в брюках и нижнем белье, она в муке по локоть; но прежде, чем они успели пробежать через увитую виноградом террасу с задней стороны дома, в переулке раздался взрыв, и сквозь заросли наших шток-роз к нам во двор этаким краснокожим индейцем ворвался Вилли Эрдман. Его волосы были взъерошены, на лице застыло дикое выражение; в одной руке у него с угрожающим видом дымился дробовик, в другой он нес шест, приманку для пчел и все такое прочее; на шее у него, на черной ленточке, висел оперный бинокль в перламутровом окладе. Он, как одержимый бесами, запрыгал возле гамака.

«Ни единой пчелки, Томас!»

Андреа по-прежнему лежала под монотонно рычащим облаком и заходилась криком; теперь к ее воплям присоединилась Роза:

«Там Honig. Ай!»

Мой братец Питер, прискакавший на общий праздник в кильватер за старшими членами семьи, моргнул раз, другой и внес свою лепту в пандемониум, насколько позволяли легкие.

Дядя Конрад метнулся было к гамаку, лелея мечту о спасении прекрасной леди, но был остановлен мужскими криками сразу с двух сторон.