Чтение онлайн

«Совершенно верно, принцип тот же самый, — подтвердил Конрад и в благодарность за поддержку сделал в ее сторону широкий жест, простив ей недавний конфуз. — Эго ведь очень важное и непростое дело, назвать ребенка. Если бы у меня был сын, я бы с этим делом совсем не торопился».

«Ach, — сказал Дедушка, — это ты верно подметил».

Андреа сочувственно шмыгнула носом, но ничего не ответила, так что дяде Конраду пришлось замолчать. Дедушка был человек неусидчивый и вышел из-за стола — на свою беду, потому что к этому времени Матушка уже успела восстановить самообладание настолько, что откинула, широким жестом, скрывшие нас с ней покровы.

«Бедняжка, — вздохнула она, — пока нам от тебя одни неприятности. Твой папочка в желтом доме; а о матери твоей люди болтают просто Бог знает что».

«Слава Господу Всемогущему, теперь у тебя есть дитя, — сказала тетя Роза. — И такое славненькое, без изъяна, если не считать этого маленького родимого пятнышка. Смотри, какие у него глазенки, такие большие, такие ясные!»

Дядя Конрад настолько расслабился, что погладил меня по головке, в то время как я сосал матушкину грудь: беспрецедентно дерзновенный акт в его половозрелой биографии.

«Это знак, — возгласил он. — Знак большого ума. Этот мальчик может составить гордость нашей семьи и сделать нас богатыми».

Матушкин смех звякнул какой-то нехорошей нотой. Однако она погладила меня по щеке костяшкой пальца, и я стал сосать дальше. Настроение у нее было любвеобильным и радостным; но грудь по-прежнему блестела от недавно пролитых слез. Что ж, не в первый и не в последний раз мне пришлось испить от нее соленого, и с горчинкой.

Дедушка не держал в доме ни виски, ни других крепких напитков, но зато был большой любитель разнообразнейших сортов вина и пива, которые сам же и производил в беленных известью сараях за летней кухней.

И закваска, и самые первые сорта винограда были немецкие, вывезенные из Германии теми несколькими семействами, которым он, в свою очередь, помог эмигрировать в Штаты. Ни одна лоза так по-настоящему и не прижилась: вскоре одна за другой они пали жертвой антаркнозы и филлоксеры, и на смену им пришли наши местные Делавары, Нортоны. Ленуары; но вот закваска — древняя культура из Заксен-Альтенбурга — бродила в нашем погребе с рвением буквально неуемным. С ее помощью он варил темный баварский лагер, светло-прозрачный «Вайсс», а также свой любимый «Дортмунд», бледно-золотистый, с сильной хмельной отдушкой. Однако виноделие было все ж таки его самой сильной стороной, этого не мог не признать даже Гектор. Как из красных, так и из белых сортов у него сами собой выходили весьма достойные вина, но в этом своем увлечении, как и в некоторых других, он был склонен к разнообразию и к новым начинаниям: без сахарометра и безо всякой иной технической оснастки, если не считать природной рейнской интуиции, он буквально по наитию засыпал в бочонки любую чреватую брожением субстанцию — рис, вишню, одуванчики, самбук, розовые лепестки, изюм, кокосовую стружку — и в результате неизменно получал прекрасное вино.

Для дяди Конрада не было большей радости, нежели почитать для всего семейства вслух, и в 1929 году, услышав таким образом макферсонова «Оссиана» [5] , Дедушка вдохновился страстным желанием попробовать себя в качестве медовара. Он взял в счет платежа у фермера, давно задолжавшего нам за опорный камень, изрядное количество меда, и то, что у него в итоге вышло, было превыше всех похвал. Новая страсть захватила его целиком, ему не терпелось поэкспериментировать, добавить в золотое сусло тертого грецкого ореха — но мед был дорог, а долларов, и без того не слишком многочисленных в семейном бюджете, на подобные излишества не было, Биржевой рынок обвалился, рабочие на фабриках по производству консервированных томатов ушли в бессрочную забастовку, нация переживала тяжелые времена; в необходимости похорон никто не сомневался, но вот без надгробных камней можно было вполне обойтись; дядя Карл, дедушкина правая рука, уже два года как перебрался в Балтимор работать каменщиком на городских стройках; и еще никогда наш семейный бизнес не шел так плохо.

«Я знаю одну такую хитрость, как найти пчелиное дупло, — заверил нас дедушка. — Надо поставить в лесу плошку с разведенным сахаром и подождать, пока к ней соберутся пчелы, а потом их всех поймать, накрыв плошку марлей. Потом отпускаешь пчелку и бежишь за ней следом, с плошкой в руке, пока не потеряешь ее из виду, потом выпускаешь следующую, потом еще одну, и так далее, пока они сами не приведут тебя к своему общему дому. Только и останется, что выкурить колонию из дупла и завладеть всем припасенным за годы и годы пчелиного труда медом».

Всю зиму напролет, покуда я рос в материнской утробе, дедушка носился с этой идеей; как только на наших ивах-шелюгах и на сережках ольхи появились первые пчелы, он взял с собой Гектора, Конрада, плошку и марлю и отправился в путь. Логика странствий провела их сквозь заболоченные по весне луга, сквозь сосновые леса, по всем окрестным горам и весям — но им так и не удалось найти ни единой борти: разве что затопленные выработки да случайные ульи местных пчеловодов-любителей.

Мое появление на свет — а вернее, маниакальная убежденность Гектора в том, что отцом ребенка является кто-то другой; безумная сцена, которую он закатил в родильной палате; дикое заявление — это уже когда его оттуда выволокли — что родимое пятно цвета портвейна у меня под глазом есть дьявольская печать, вся эта неразбериха, естественно, положила конец дальнейшим бортническим изысканиям. Но не всему прожекту в целом. Из обрезков сосновых досок Дедушка сколотил свой собственный улей, побелил его, выставил среди сиреней рядом с козьим выгоном и наказал дяде Конраду следить, не появится ли где поблизости пчелиный рой, потому как сезон был вполне благоприятный.

Его надежды были не столь уж безосновательны, хотя к 1930 году Восточный Дорсет и успел превратиться в настоящий спальный район, с тротуарами, канализацией и уличным освещением. Коза на заднем дворе могла, конечно, выглядеть вызывающе и даже вульгарно, с точки зрения обзаведшихся туалетами со смывом и ежеутренней доставкой молока соседей; также и куры на Сиуолл-стрит были non grata (чего не скажешь о соседних Хэйуорд- и Франклин-стрит, где петухи вопили аж до самого конца Второй мировой войны); но вот в рядочке-другом сладкой кукурузы ничего такого, к примеру, не было, если, конечно, у вас был большой участок, или в огуречной грядке, или, скажем, в пчелином улье. Каковые, кстати, уже были отличительной чертой самого образцового на всей улице двора; я имею в виду нашего соседа, Эрдмана, которого отделял от нас только узенький переулок. О трех прекрасных ульях Вилли Эрдмана, плетенных из соломы с камышовой, на английский манер, оплеткой, Дедушка мучительно размышлял всю эту долгую зиму. Два были заселены и процветали; третий, новехонький, стоял пустой, в ожидании того момента, когда из первых двух поднимется на крыло в поисках нового жилья молодой пчелиный рой.

Сиреневый мед на его вкус, заявил нам Дедушка, будет поприятней любого другого; к тому же есть и еще одно немаловажное обстоятельство: улей нужно поставить как можно дальше от дома, чтобы ни люди не мешали пчелам, ни пчелы людям. Хотя никто не требовал от него никаких объяснений, он тем не менее настаивал на том, что исключительно в силу названных выше причин (которыми, судя по всему, руководствовался в свое время и Эрдман) улей он поставил в самом дальнем заднем углу нашего участка, у самого переулка.

Нашему соседу эта планировка явно пришлась не по душе. Эрдман сам не так давно вернулся из психушки, где лечил внезапно открывшийся алкоголизм, и устроил себе несколько месяцев отпуска, чтобы восстановить силы и обдумать, чем он займется в дальнейшем. Слоняясь без дела по двору, он видел, как мы мастерили и устанавливали ульи; к концу апреля он все больше и больше времени стал проводить на ближней к переулку части собственного участка — высаживал тюльпаны, размульчировал розы, жевал сигару и переводил взгляд с наших ульев на свои собственные.

«Ну и что, — философски заметил на это Дедушка, — Что из того, что Вилли нервничает? Его пчелы столько лет паслись на нашей сирени. Я хоть слово ему на это сказал?»

Поначалу, в качестве безотказного тактического хода, он сам тут же направлялся в сторону ульев, как только замечал, что Эрдман заступил на вахту: он осматривал подпорки под виноградными лозами, а на лозах как раз начали набухать фиолетово-розово-желтые цветочные почки; он обращался с любезностями на двух языках к нашей козе с гордым именем Гретхен; и вскоре Эрдман с позором прятался в доме.