Чтение онлайн

Три дня мы бастовали, три дня не покидали занятого нами здания и вынудили офицеров принять наши условия, а военное министерство - провести расследование случившегося. С этой целью к нам прибыли командующий ВВС генерал Манчев и его заместитель по политической части. [33]

5

После забастовки дела пошли несколько лучше. Приближался день первого полета, а это вызвало новые волнения. Преподаватели стали более внимательными, хотя все еще были враждебно настроены к нам. Во время занятий, прибегая ко всякого рода уловкам, они внушали нам, своим питомцам, что для нас же будет лучше, если мы начнем готовиться к тому, чтобы стать наблюдателями, а не пилотами. Да и что плохого и недостойного в том, чтобы летать, но не в качестве пилота, а как наблюдатель: сидеть за спиной пилота в самолете и помогать ему во время полета? Подобные проповеди нас больше не раздражали, а только заставляли еще усерднее изучать сложное летное дело. В конце концов мы поняли, что от нас самих зависит, будем мы пилотами или наблюдателями. Это определится уже во время первого полета с инструктором. Если не появится головокружение, если нам не станет плохо, комиссия определит и нашу будущую профессию. Мы предвидели, что инструкторы постараются добиться своего, и ждали, что в воздухе они будут проводить с нами сложные опыты. Последнее слово должна сказать физическая выносливость, а в программе как раз это полностью отсутствовало - мы не занимались спортом, физическими упражнениями, не закаляли волю и мускулы. Поняв, что нам угрожает, мы сами занялись тренировками. Борьбой, состязаниями в беге, прыжками и другими видами спорта мы заполняли все свое свободное время.

Стояли последние дни то сердитого, то солнечного марта, и сочная душистая трава покрыла аэродром. Еще накануне она казалась хилой, а за одну лишь ночь стала намного выше и темнее. Когда какой-нибудь самолет плавно шел на посадку, трава пригибалась к земле и словно бы зарывалась в почву, а потом снова выпрямлялась.

В тот день пришла очередь взлететь десятерым из нас. Набросив свои теплые куртки, мы лежали на траве неподалеку от самолета и испытывали тревожное волнение, которое каждый ощущает перед первым своим полетом. Ждали инструктора и, пока он не появился, тихо разговаривали о предстоящем испытании. Ну с чем его можно сравнить? [34]

–  Может быть, с ездой верхом на лошади?
– прошептал один.
– На норовистом необъезженном коне, который мчится во весь опор, перепрыгивает через изгороди и ямы, а ты вцепился ему в гриву и в любой момент можешь свалиться на землю.

–  Может быть, с прыжком с крыши дома?
– дополнил второй.
– Вы когда-нибудь прыгали с крыши? Сердце бьется так, словно тебя кто-то душит, и только во имя того, чтобы друзья не называли тебя трусом, закрываешь глаза и бросаешься вниз.

–  Товарищи, а как мы полетим, в какой очередности?
– спросил кто-то.

–  Предлагаю бросить жребий.

–  Мы так всегда поступали в детстве, когда задумывали что-нибудь рискованное, - вставил другой.

–  Незачем лгать друг другу. Все мы волнуемся, так давайте же бросим жребий, - не выдержав, вскочил смуглый парень и, не дожидаясь нашего согласия, вырвал из блокнота листки, написал на них номера и, сложив листки в несколько раз, бросил в фуражку. Потом, словно бы творя заклинание, сосредоточенный и серьезный, протянул нам фуражку, чтобы каждый вытянул свой счастливый номер. Нас беспокоило отсутствие инструктора. Чем больше приходилось ждать, тем сильнее нами овладевала тревога. Позже, когда мы стали настоящими воздушными акробатами, то узнали, что преодоление первого барьера всегда сопровождается сложными переживаниями. Отрыв от земли означает выход в новый мир, а врожденный инстинкт любого земного существа тянет и тянет его вниз. Этот инстинкт и привлекает, и предохраняет, и волнует кровь, мысль, воображение. А что ждет там, наверху? Все-таки это, наверное, не одно и то же - ездить верхом на необъезженном скакуне и летать на самолете.

Мы переглянулись и. поднялись с травы. Человека, приближавшегося к нам, прежде никто не видел. Экипированный для полета, он энергично шагал по буйно разросшейся траве, и смятые стебли ложились под его тяжелыми сапогами. Он подходил все ближе и ближе, и мы уже отчетливо различали черты его лица. Всем нам стало ясно, что это и есть инструктор. Нам не очень-то улыбалось попасть в руки совершенно незнакомого человека. Хотя он и улыбался, стараясь выглядеть приветливым [35] и завоевать наше доверие, но всего этого, казалось нам, недостаточно, и мы чувствовали себя обманутыми, Стефан Арнаудов из Шипки, вытянувший первый номер, отвел меня в сторону и прошептал:

–  Земляк, мне кажется, он подвыпил. Ты ничего не заметил?

–  Боюсь, что твои сомнения не лишены основания.

–  Тогда, может, откажемся от полетов? Что будем делать?

–  Давай поменяемся номерами. У меня последний номер. Отдай мне твой, и я полечу первым.

–  Земляк, ты решил рисковать?! Подумай еще!
– предупредил меня Стефан.

–  Да впервой ли рисковать?

Этой минуты я ждал, кажется, целую вечность. В своих мечтах я так и не смог представить, как все это начнется. Тогда мне казалось, что все произойдет так, словно на нас внезапно набросится вихрь и с головокружительной силой оторвет от земли. А получилось совсем не так. Прежде всего пришлось крепко привязать себя к сиденью. Резкими уверенными движениями я опоясал тело ремнями и ощутил себя прикованным к машине, стал как бы ее частичкой, припаялся к ней. А мотор уже ревел. Из открытой кабины я наблюдал, как вращается огромный винт. Сначала появился черный круг, потом мне показалось, что впереди забушевал какой-то огонь, прозрачный и свистящий. Самолет затрясло, задрожали его крылья и хвост, и я почувствовал, как машина оживает, будто она сделана не из металла, а из мускулов и нервов. Вся она напряглась до предела и стала эластичной, готовой совершить гигантский прыжок. Но ей нужно было набраться сил, и только после этого она плавно начала увеличивать скорость. Я был привязан, но, как и машина, неудержимо стремился вперед. Мое тело, казалось, стало таким же эластичным и легким. Сознавая, что самолет еще на земле, я с нетерпением ждал того мгновения, когда колеса оторвутся от нее. Но именно этот самый важный момент я и упустил.

И только когда с обеих сторон деревья и кусты вдруг оказались под крыльями самолета, я понял, что мы уже находимся в воздухе. Мое прежнее представление о головокружительном отрыве от земли исчезло. Если бы я сидел с закрытыми глазами, то даже и не знал бы, летим [36] мы или нет. Поднявшись над аэродромом, самолет словно успокоился. Теперь из его мотора вырывался только постепенно затихающий припев, лишь время от времени прерывавшийся более высокими нотами. Я спешил как можно скорее приспособиться к обстановке. Высокие ноты припева, исполняемого мотором, всегда совпадали с тем, что самолет набирал все большую высоту. А внизу все предметы уменьшались в размерах.

Самолет взял курс на город. Он показался мне миниатюрным, каким-то тихим, а ведь его жители даже и не предполагали, что они живут в таком тихом городе. И крыши домов, и улицы выглядели так, словно их выкроили из какой-то дорогой материи. Высота обостряла чувства. Никогда раньше я не предполагал, что воздух вблизи может иметь голубовато-металлический отблеск. Освещенный яркими солнечными лучами, он казался каким-то твердым и холодным, и в душе невольно возникло беспокойство: не грозит ли опасность самолету? В это мгновение мне так захотелось поговорить с инструктором, он стал для меня, можно сказать, близким человеком. Нас разделяло, по сути дела, совсем ничтожное расстояние, но, несмотря на это, мы не могли ни видеть, ни слышать друг друга. Мне было приятно сознавать его присутствие, и это внушало чувство уверенности. Чем больше самолет отдаляется от земли, тем сильнее сближаются люди, находящиеся в его кабине. В ней они объединены одной судьбой, одной целью…

Но вот показались горы. Перед нашим взором распростерлось нечто невиданное - бесконечная цепь вершин, разделенных безднами будто бы специально для того, чтобы горы не выглядели мертвой громадой. Они то раздвигались, то сближались. Я не надеялся, что смогу обнаружить ту полянку, на которой девять месяцев назад находился наш партизанский отряд. Поляны мелькали, как солнечные зайчики, будто плыли куда-то среди горных хребтов и вершин. А мне так захотелось увидеть именно ту полянку, которая находилась где-то возле небольшого памятника. Я начал искать ее, и сразу же меня охватило чувство невыразимого счастья. Почему? Сам не знаю. Мне захотелось петь и кричать: «Где вы, милые мои друзья? Посмотрите, я лечу, лечу и буду летать, пока бьется мое сердце!»

Но ощущение счастья прошло очень быстро, и начались [37] волнения. Самолет взял курс на Шейново, и я увидел дорогие места, где прошло мое детство: рощу, луга, курганы и речушки. Прежде я не мог себе даже представить, что это разнообразие красок и узоров находится в столь чудной гармоничной связи, совсем как отдельные строфы в поэтическом произведении. Раньше мне думалось, что и роща, и луга, и курганы существуют как-то сами по себе. Оказалось, что нужно посмотреть на них сверху, чтобы почувствовать единство между ними, общность их красоты. Самолет на сей раз не позволил мне долго оставаться во власти охвативших меня, раздумий. Неожиданно я ощутил ужасную тяжесть в области живота и понял, что спокойный полет закончился и инструктор в соответствии с программой приступает к выполнению фигур высшего пилотажа. Я испытал большую радость оттого, что внезапно появившаяся тяжесть не причинила мне особенно неприятных ощущений. Было очевидно, что я неплохо переношу перегрузки. Но машина с ревом взмыла ввысь, а потом стремительно понеслась вниз. Это была знаменитая «мертвая петля», которую инструктор, видимо, умел выполнять мастерски. Мне показалось, что внизу, на земле, гоняются друг за другом и роща, и луга, и курганы, и овраги. Мне доставляло удовольствие наблюдать за этой феерической игрой, ведь я твердо верил в то, что не земля раскачивается, а самолет мечется в воздухе. И вдруг всполошился: ведь «мертвую петлю» следовало делать на большой высоте. Я подумал об этом, но не упрекнул пилота, позволившего себе такой опасный эксперимент. В тот момент он как раз выполнял полет вверх колесами. Мы повисли головой вниз и в самом деле летели низко, чересчур низко, мне даже показалось, что я могу узнать крестьянина, который стоя едет в телеге. Я увидел его в натуральную величину, но огромная скорость в мгновение ока отдалила нас друг от друга. Самолет вывернулся, как угорь, и снова полетел в естественном положении. Он устремился к селу, и под ним пронеслись крыши домов и сараев. Над крышами вздымался купол колокольни. Я еще раз попытался проверить, на какой высоте мы летим… Ориентировался по колокольне. Самолет приближался к ней, а она находилась выше нас. На какое-то мгновение меня охватила тревога: а вдруг мы врежемся? Но самолет буквально [38] рядом с колокольней сделал разворот и устремился на юг. Не успел я вздохнуть с облегчением, как напротив нас непреодолимой преградой возникло огромное ореховое дерево. Все остальное произошло буквально за какие-то секунды. Самолет левым крылом срезал верхушку дерева. Для раздумий не оставалось времени, а предпринять что-либо было уже поздно. В первую секунду я увидел дерево, верхушка которого была как будто отсечена ударом молнии, во вторую секунду та же участь постигла другой орех, справа, а в третью сливовые деревья были раздавлены падающим самолетом… Четвертой секунды не было. На меня навалилась пустота, тьма, небытие, в которое погружаются мертвые.

К месту катастрофы сбежалось все село. Из превратившегося в обломки самолета, который только каким-то чудом не загорелся, несколько наиболее смелых жителей Шейново извлекли два окровавленных тела. Меня никто из них не узнал. Только Гунче Кутев, мой друг из партизанского отряда, в тот день случайно оказавшийся в селе, смог опознать своего окровавленного товарища, помогая перенести нас в прибывшую санитарную повозку.

В городской больнице занялись пилотом, поскольку он подавал признаки жизни. Бегло осмотрев раны, врачи сочли, что положение пилота, возможно, более обнадеживающее. Его положили на операционный стол, а меня унесли в морг. Но склонившиеся над пилотом врачи вскоре опустили руки: разве можно оживить мертвеца? На носилках и его перенесли в морг. Санитары, несмотря на их профессиональное хладнокровие, не могли спокойно двигаться в этом царстве смерти. Один из них случайно наступил на труп парня, незадолго перед этим принесенного в морг, и ему почудилось, что мертвец застонал.