Чтение онлайн

Дачник Павел Сергеевич Рюмин, о профессии и роде дея­тельности которого мы можем лишь догадываться, с неким театральным пафосом признается в том, что ему неприятно страшное лицо жизненной правды: «Я только против этих... обнажений... этих неумных, ненужных попыток сорвать с жизни красивые одежды поэзии, которая скрывает ее грубые, часто уродливые формы... Нужно украшать жизнь! Нужно приготовить для нее новые одежды, прежде чем сбросить старые...» 159Подобные рассуждения ещё имели право на существование примерно треть века тому назад, когда пере­движники в ожесточенной борьбе с Императорской академией художеств отстаивали право художника запечатлевать на своих полотнах жизнь такой, какая она есть. В начале же XX века от досужих размышлений Рюмина уже веяло глу­бокой архаикой: они казались пошлыми, избитыми и пре­тенциозными. В них не было ни собственного жизненного опыта, ни собственной боли. За его красивыми словами о новых одеждах для жизни не стоит ничего. И когда этот 32-летний одинокий мужчина откровенно излагает свою жизненную философию и обнажает перед нами свой опыт утраты юношеских иллюзий, ему трудно сопереживать. Невозможно сочувствовать человеку, который, не уставая скорбеть о зыбких идеалах своей юности, в зрелом возрасте недобросовестно исполняет свои непосредственные обязан­ности, в результате чего, как мы помним, страдают его по­допечные — малолетние преступники, по сути, подростки. «А мне как больно! Надо мной тяготеет и давит меня не­исполненное обещание... В юности моей я дал клятву себе и другим... я поклялся, что всю жизнь мою посвящу борьбе за все, что тогда казалось мне хорошим, честным. И вот я прожил лучшие годы мои — и ничего не сделал, ничего! Сначала я все собирался, выжидал, примеривался — и, не­заметно для себя, привык жить покойно, стал ценить этот покой, бояться за него...» 160По сути, Рюмин хочет простого буржуазного счастья: обеспеченного и комфортного суще­ствования, стабильности и покоя. Однако он не собирается всё это честно заработать своей профессиональной деятель­ностью, а всего-навсего хочет выглядеть респектабельным как в собственных глазах, так и в глазах окружающих и счи­тает нужным облагораживать свои приземлённые желания, маскируя их пафосными речами и модными философскими теориями.

Строго говоря, в самом желании буржуазного счастья нет ничего постыдного, если это счастье достигается честным и упорным трудом, добросовестным выполнением своих договорных обязательств. Ни о какой честности как Рюми­на, так и других дачников говорить не приходится: они не считают зазорным одурачить ближнего. «Жизнь — точно какой-то базар. Все хотят обмануть друг друга: дать меньше, взять больше» 161. Тот, кто исповедует буржуазные ценности, исходит из презумпции базовой важности любой заклю­чённой сделки, любого оформленного договора. Он знает, что договор — это самодостаточная ценность, оправданная самим фактом своего существования, а личное преуспеяние всегда идёт рука об руку с добросовестным выполнением этого договора. Если человек завоёвывает своё право на богатство, личное преуспеяние, комфорт и благополучие, не отказываясь при этом от своей ответственности ни за свои договорные обязательства, ни за свои поступки, то такой человек всегда выглядит респектабельным и перед судом собственной совести, и в глазах окружающих. К сожале­нию, со времён пореформенной России отношения между работником и работодателем оставались весьма зыбкими и во многом не урегулированными как законом, так и тради­цией. Недобросовестное исполнение наёмным работником своих обязанностей, а работодателем - своих договорных обязательств было той язвой, от которой одинаково страдали как сам работник, так и его наниматель, и эта язва так и не зарубцевалась вплоть до 1917 года. Трагическая безысходность российской действительности заключалась в том, что у русской интеллигенции отсутствие основ профессио­нальной этики и элементарное несоблюдение своих долж­ностных обязанностей выступало в превращенной форме неутомимых поисков всё ускользающего идеала и смысла жизни. «Чтобы скрыть друг от друга духовную нищету, мы одеваемся в красивые фразы, в дешевые лохмотья книжной мудрости... Говорим о трагизме жизни, не зная ее, любим ныть, жаловаться, стонать...» 162– говорит Варвара Михай­ловна, женщина, в которую безнадежно влюблен Рюмин.

Значительная часть русской интеллигенции, отвергая базовую ценность договора, противопоставляла ему идею «вручения себя» 163ценностям, казавшимся безусловными: идеалу, прогрессу, свободе, народу, «общему делу», борь­бе... Исповедуя идею «вручения себя», эта интеллигенция мучительно искала того, на кого она могла бы переложить бремя ответственности за принятие всех решений в своей жизни. Носило ли это «вручение себя» конкретно персо­нифицированный или абстрактно идейный характер, было не суть важно. Постижение реальной жизни заменялось аб­страктными теориями, которые не выдерживали малейшего столкновения с действительностью. Вся ли русская интел­лигенция была такой? Нет, конечно! Об интеллигентах, вос­принявших буржуазные ценности и несущих цивилизацию в косную российскую глубинку, мы узнаем из пьесы Максима Горького «Варвары» (1905), снабженной авторским подза­головком «Сцены в уездном городе».

В убогий уездный город Верхополье, знаменитый лишь тем, что в городской реке водятся «агромадные раки» 164, при­езжают инженеры, строители железной дороги, - 32-летний Егор Петрович Черкун и 45-летний Сергей Николаевич Цыганов. Их приезд вносит сумятицу в идиотизм провин­циальной жизни стоящего у реки и окутанного зеленью садов городка. «Завертелся город Верхополье!» 165Пьеса переполнена антикапиталистическим пафосом: развитие капитализма — это разрушение привычного уклада жизни, которое сопровождается личными драмами. Строительство железной дороги не приносит счастья жителям Верхополья. Для неистребимых провинциалов приезд инженеров озна­чает неотвратимое в ближайшем будущем нашествие чужих людей, которые захватят этот мирный городок, солнечным летним днем напоминающий яичницу на сковородке. Страхи городских обывателей не лишены основания. Сами инженеры осознают самих себя как захватчиков, которым предстоит установить свои новые порядки «в этой области мертвого уныния» 166.

Доселе ничто не угрожало однообразию городской жизни. В уездном городе живут состоятельные мещане, несколько мелких чиновников, одна дворянка с племянницей и лесопромышленник с супругой. Вся экономическая жизнь города находится в руках 60-летнего городского головы Василия Ивановича Редозубова. Городской голова твердо держит в руках Верхополье: во время сильного дождя раз­лившаяся река сорвала мост, однако Редозубов не торопится его чинить, ибо именно ему принадлежит перевоз через реку. И пока мост не построен, деньги за переправу через реку текут в его карман. Редозубов мечтает извлечь пользу из появления в городе инженеров и рассчитывает получить подряд на поставку шпал для строительства железной до­роги. Однако об этом же подряде хлопочет и 35-летний лесо­промышленник Архип Фомич Притыкин, супруг 45-летней Пелагеи Ивановны. В течение многих лет в городке Верхо­полье ничего не происходило: не знающие нужды мещане вели размеренную жизнь в своих окруженных садами до­мах, мы не знаем, чем они зарабатывали себе на жизнь, но по некоторым репликам персонажей пьесы можем судить, что деньги у городских обывателей водились. Чиновники не интересуются ничем, кроме сплетен. Об узости запросов одного из образованных персонажей сказано кратко: «Ле­том — купаться, зимой — в бане париться, — вот все ваши духовные наслаждения...» 167Жизнь в городе напоминает пастораль, и инженер Черкун не скрывает своего желания эту пастораль разрушить. «Маленькие домики прячутся в деревьях, точно птичьи гнезда... Это до тоски спокойно... и до отвращения мило... И ужасно хочется растрепать эту идиллию». 168. Максим Горький обличает хищнический оскал торжествующего капитализма, который, по авторскому замыслу, несет только горе и разрушение. Носители этих новых капиталистических отношений инженеры Черкун и Цыганов не пользуются симпатией автора. Хотя, в отличие от героев пьесы «Дачники», эти инженеры хорошо знают свое дело, умело его ведут, не занимаясь воровством и при­писками. Антибуржуазный запал писателя столь силён, что он предпочитает не задумываться о том, что вместе с желез­ной дорогой в Верхополье придет современная цивилизация и не только Верхополье, но и весь уезд получит мощный импульс для развития. «Цыганов.Жорж! Ты смотришь на этот город, как Атилла на Рим... До чего все измельчало на свете! Черкун.Отвратительный городишко...» 169. Горь­кий согласен с этой оценкой. Он ничуть не симпатизирует городским жителям, отупевшим в своем растительном существовании. Студент Степан Лукин, в свои 25 лет уже успевший принять участие в революционном движении и поплатившийся за это непродолжительным тюремным заключением, с грустью говорит о местных обывателях: «Ну, люди здесь! Удивительная дичь! Смотришь на них и начинаешь сомневаться в будущности России... А как подумаешь, сколько тысяч сел и городов населено та­кими личностями, — душой овладевает пессимизм во сто лошадиных сил...» 170Казалось бы, Горький нашел положительных героев своего времени — умелых, целе­устремленных, чуждых рефлексии и раздвоенности, гра­мотно и честно делающих свое дело инженеров Черкуна и Цыганова, которые несут неотвратимые изменения в жизнь русской провинции. Однако их служение царству Ваала перевешивает в глазах Горького все эти несомненные достоинства: с точки зрения писателя, Черкун и Цыганов служат неправому делу.

За полвека до этого Иван Александрович Гончаров вло­жил в уста Штольца мысль о том, к каким последствиям для сонной российской провинции приведет строительство железной дороги. В отличие от Ильи Ильича Обломова, Штольц был убежденным поборником технического про­гресса: «Погиб ты, Илья: нечего тебе говорить, что твоя Обломовка не в глуши больше, что до нее дошла очередь, что на нее пали лучи солнца! Не скажу тебе, что года через четыре она будет станцией дороги, что мужики твои пойдут работать насыпь, а потом по чугунке покатится твой хлеб к пристани... А там... школы, грамота, а дальше... Нет, перепугаешься ты зари нового счастья, больно будет непривычным глазам. <...> Прощай, старая Обломовка!
– сказал он, огля1гувшисьв последний раз на окна маленького домика. — Ты отжила свой век!» 171

Отжила свой век Обломовка, отжил свой век городок Верхополье, отжили свой век и исконные российские че­ловеческие отношения «вручения себя». Развитие капита­лизма в России означало становление новых договорных отношений - отношений работника и работодателя. И пьеса Горького зафиксировала этот важнейший в жизни страны момент. Молодой 23-летний деревенский парень Матвей Гогин приходит к Черкуну поблагодарить инженера за то, что он взял его на службу.

«Матвей.Хочу поблагодарить вас, барин, за то, что взяли меня...

Черкун.Меня зовут Егор Петров, я так же, как и вы, крестьянин, а не барин. Благодарить нам друг друга не за что: вы будете работать, я буду платить вам деньги. А если вы вздумаете жульничать, я вас прогоню и отдам под суд... Это понятно?»- 172

Капитализм нивелирует человека, низводя его до поло­жения функции, зафиксированной в договоре. Капитализм уничтожает патриархальную жизнь, создает новые возмож­ности для быстрого обогащения. Однако, с точки зрения большинства образованных людей, эти принципиально новые отношения не делают людей более счастливыми. Окружающая жизнь делается жестче. «Люди становятся мельче, жулики — крупнее» 173.

Ни персонажи пьесы, ни ее автор не видят достойного вы­хода из сложившейся ситуации. Но почему пьеса называется «Варвары»? С одной стороны, обыватели Верхополья живут варварской жизнью, которой еще не коснулась цивилизация. С другой стороны, носители этой цивилизации инженеры Черкуп и Цыганов осознают себя новыми варварами, пришед­шими разрушить это сошюе царство. Это прекрасно понимает городской голова Редозубов: приезд инженеров в город — это конец его патриархальной власти над Верхопольем. «Ты думаешь, я не вижу, что делается? Эти фармазоны... они варвары, они - нарушители! Они всё опрокидывают, все валится от них...» 174Становится алкоголиком сын го­родского головы Гриша и уходит из дома его дочь 18-летняя Катя, похищает казенные деньги и скрывается чиновник казначейства Дробязгин, кончает с собой 28-летняя Надежда Монахова, жена акцизного надзирателя... Все эти мелодрама­тические страсти сознательно нагнетаются Горьким, чтобы подчеркнуть разрушительную роль капитализма в России.

Все симпатии автора на стороне студента Степана Лукина, который призывает доверчивую Катю к борьбе непонятно с чем и неясно для чего: «...Там горит великий огонь разума, и все честные, все умные люди видят при свете его, как грязно и скверно устроена жизнь... <...> Потому-то я и говорю — идите туда! Отдайте хоть два-три года вашей юности меч­там о новой жизни и борьбе за эти мечты. Бросьте частицу вашего сердца в общий костер протеста против пошлости и лжи...» 175По сути, это реминисценция из комедииЧехова «Вишневый сад» (1903). Там нескладный и недотёпистый вечный студент Петя Трофимов, по ходу пьесы падающий с лестницы и теряющий калоши, патетически звал Аню, 17-летнюю дочку Раневской, в «новую жизнь». Похоже, что Максим Горький слишком серьёзно воспринял этот при­зыв чеховского комедийного персонажа. Горькому не было дано умение трезво смотреть на жизнь, как это умел делать Чехов. Именно чеховское понимание реальностей русской жизни и стало тем контрастирующим фоном, на котором особенно хорошо видны и химеры Толстого, и ходульность Горького.

Антон Павлович Чехов стал первым русским писателем, который понял, что новая, ещё только формирующаяся капиталистическая реальность позволяет деятельному, целеустремленному и образованному человеку не только максимально самореализоваться, но и преобразовывать окружающий мир. Чеховская Россия - это столкновение двух миров. С одной стороны, это грубая толща нищеты и отсталости, дикого невежества и азиатчины — всего того, что веками существовало в прошлом и продолжает существовать в настоящем. «И теперь, пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Ио­анне Грозном, и при Петре и что при них была точно такая же лютая бедность, голод; такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета — все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше» 176. С другой стороны, капитализм в России развивался столь стремительно, что в течение жизни одного пореформен­ного поколения результаты его деятельности ощущались повсеместно. Антон Павлович никого не собирался учить, как надо жить. Чехов, в отличие от Толстого, скептически относился к любым химерическим философским построе­ниями по улучшению человека, а верил в науку и научный прогресс. С его точки зрения, именно научное знание и просвещение помогут человеку изменить свою жизнь к лучшему. Вот что он 24 декабря 1890 года писал Алексан­дру Сергеевичу Суворину. «Я верю и в Коха и в спермин и славлю Бога. Всё это, т. е. кохины, спермины и проч., кажет­ся публике каким-то чудом, выскочившим неожиданно из чьей-то головы на манер Афины Паллады, но люди, близко стоящие к делу, видят во всем этом только естественный результат всего, что было сделано за последние 20 лет. Много сделано, голубчик! Одна хирургия сделала столько, что ото­ропь берет. Изучающему теперь медицину время, бывшее 20 лет тому назад, представляется просто жалким. Милый мой, если бы мне предложили на выбор что-нибудь из двух: "идеалы" ли знаменитых шестидесятых годов или самую плохую земскую больницу настоящего, то я, не задумываясь, взял бы вторую»- 177. Выпускник Московского университета и практикующий врач писал это со знанием дела.