Чтение онлайн

Старик Лаптев теряет зрение и уже не может заниматься делами. Федор сходит с ума. Однако в фирме Лаптевых всё по-прежнему: азиатские порядки обеспечивают ее устойчи­вость. Всё идет как обычно, как шло десятилетиями. И всё же интеллигенту Алексею Лаптеву, который стыдится, что принадлежит к этому роду, против собственного желания приходится взять дела фирмы в свои руки. Он вынужден переехать в отцовский дом на Пятницкой, который кажется ему тюрьмой. Алексей знакомится с делами и испытывает сильнейший шок: в фирме с миллионными оборотами не было даже бухгалтера, а и из конторских книг ничего нельзя было понять. Лаптевы выписывали модные заграничные товары, а всю иностранную корреспонденцию переводил какой-то спившийся дворянин, над которым непрестанно издевались приказчики, называвшие его фитюлькой и по­ившие чаем с солью. Не испытывая никакой радости от своей деятельности, Алексей Фёдорович начинает каждый день бывать в амбаре и старается завести новые порядки: запрещает сечь мальчиков, глумиться над покупателями, отпускать в провинцию «залежалый и негодный товар под видом свежего и самого модного» 187. Мало-помалу изжива­ется азиатчина. Но даже это не приносит радости Алексею Фёдоровичу. Проходит полгода, прежде чем Лаптеву удает­ся узнать все коммерческие тайны фирмы и реальный раз­мер своего состояния — только в деньгах и ценных бумагах у него было шесть миллионов рублей. С одной стороны, он ощутил обаяние этих цифр. С другой стороны, понял, что ему придётся себя закабалить и окончательно проститься с мечтами о счастье: занимаясь помимо своей воли делами фирмы, он превратится в раба семейного дела. У него воз­никает импульсивное желание всё бросить и бежать. Но он понимает, что никогда этого не сделает, и отлично осознаёт, в чём кроется причина такой пассивности: «привычка к неволе, к рабскому состоянию...» 188. Подоплёка его угне­тенного состояние кроется в интеллигентском презрении к царству Ваала, которое мешает ему понять открывшиеся перед ним новые, практически безграничные возможности и насладиться своей властью над обстоятельствами. В его устах немыслимы слова Барона из пушкинского «Скупого Рыцаря»:

Что не подвластно мне? как некий Демон

Отселе править миром я могу;

Лишь захочу — воздвигнутся чертоги;

В великолепные мои сады

Сбегутся Нимфы резвою толпою;

И Музы дань свою мне принесут,

И вольный Гений мне поработится,

И Добродетель, и бессонный

Труд Смиренно будут ждать моей награды.

Я свистну, и ко мне послушно, робко

Вползет окровавленное Злодейство,

И руку будет мне лизать, и в очи

Смотреть, в них знак моей читая воли.

Мне всё послушно, я же — ничему;

Я выше всех желаний; я спокоен;

Я знаю мощь мою: с меня довольно

Сего сознанья... 189

Разумеется, речь не идет о том, чтобы использовать открывшиеся перед ним возможности для сотворения зла или удовлетворения собственного тщеславия. Развитие капитализма в России позволило сконцентрировать в руках частного человека доселе невиданные суммы, и эти огромные деньги могли стать мощным катализатором раз­вития цивилизационных процессов в стране: на них можно было построить новые школы и университеты, больницы и дома для рабочих, наконец, развивать искусство и худо­жественную промышленность. Однако интеллигентный и деликатный человек Алексей Фёдорович Лаптев видит в своих миллионах только бремя. Таков банальный взгляд заурядного русского интеллигента на систему буржуазных ценностей. В этом избитом представлении проявляется ор­динарность коренного москвича Лаптева. Ведь в это время благодаря поддержке братьев Павла и Сергея Михайлови­чей Третьяковых происходило бурное развитие русской реалистической живописи и уже была открыта в Москве Третьяковская галерея. Существовал Абрамцевский худо­жественный кружок, вела свою просветительскую деятель­ность княгиня Мария Клавдиевна Тенишева, и несколько лет оставалось до создания Московского Художественного театра и начала выхода ежемесячного иллюстрированного художественного журнала «Мир искусства». Все эти перво­классные достижения русской культуры были бы неосу­ществимы без деятельной и заинтересованной поддержки крупного капитала. Три года жизни Алексея Фёдоровича Лаптева, литературного персонажа, созданного чеховской фантазией, совпали по времени с началом Серебряного века в русской литературе и русском искусстве, однако этот хороший и добрый человек, который любил искусство, хотя и плохо в нём разбирался, ухитрился всё это не заметить. «Привычка к неволе, к рабскому состоянию...» помешала Лаптеву не только бросить семейное дело, но и философ­ски посмотреть на собственную жизнь, осмыслить её в большом времени истории. Впрочем, на это способны лишь незаурядные люди, а Лаптев вполне обыкновенен. В конце повести он безуспешно пытается размышлять о будущем: «И сколько перемен за эти три года... Но ведь придется, быть может, жить еще тринадцать, тридцать лет... Что-то еще ожидает нас в будущем! Поживем - увидим» 190. И ни автор повести, ни его герой так никогда и не узнают, что История не даст им этих тридцатилет. Привычный для них мир рухнет раньше.

Алексей Федорович Лаптев - это человек хорошо об­разованный, очень богатый и глубоко несчастный. Он бывал за границей, хорошо знает жизнь русской провинции и по­стоянно живет в Москве. У него нет расхожего оправдания, к которому так часто прибегал русский интеллигент, что про­винциальная среда его засасывает. Московский интеллигент Лаптев идет за обстоятельствами, а не пытается их преодо­левать. Провинциальный интеллигент Мисаил Полознев из повести «Моя жизнь» (1896) настойчиво с ними борется. В его жилах течет дворянская кровь: прадед был генералом и сражался при Бородине, дед был предводителем дворянства, ныне здравствующий отец - провинциальный архитектор и заметная фигура в губернском городе. Губернский зод­чий был удручающе упрям и бездарен, но в городе не было другого архитектора, и в течение пятнадцати—двадцати лет Полознев-старший застроил столицу губернии похожими друг на друга домами, полностью лишенными комфорта: все комнаты были проходными, и в каждой оказывалось по две или три лишних двери. «С течением времени в городе к бездарности отца пригляделись, она укоренилась и стала нашим стилем» 191.

Несмотря на несколько поколений благородных предков, живших исключительно умственным трудом, Мисаил не считает нужным чуждаться тяжёлого физического труда и пытливо пытается найти свой честный путь в жизни. Его отец чрезвычайно гордился древностью рода Полозне-вых, из поколения в поколение хранивших «святой огонь», поэтому имена, которые он дал своим детям, были весьма претенциозны: Мисаил, что в переводе с древнееврейского означало испрошенный у Бога, и Клеопатра, в переводе с гре­ческого - «слава отцу». Строго говоря, 25-летнего Мисаила Полознева лишь с известными оговорками можно назвать интеллигентом. Он не получил не только высшего, но даже и законченного среднего образования: из-за «непобедимого отвращения к греческому языку» 192Мисаил так и не смог перейти из четвертого класса гимназии в пятый, несмотря на все усилия репетиторов. Не окончив гимназию и не получив аттестата зрелости, Мисаил навсегда лишился возможности поступить в университет и никогда профессионально не занимался сложным умственным трудом. Но его система ценностей, логика рассуждений, постоянное стремление жить так, как надо,ставить сложные нравственные про­блемы и мучительно искать ответ на них - всё это позволяет считать Мисаила интеллигентом. Кем он только не побывал, следуя советам родных и знакомых, искренне желавших, чтобы юноша приобрел общественное положение! Повесть «Моя жизнь» имеет подзаголовок «Рассказ провинциала». Повествование ведётся от первого лица, и все события жизни Мисаила мы видим его глазами. «...Теперь же, когда мне уже минуло двадцать пять и показалась даже седина в висках и когда я побывал уже и в вольноопределяющих­ся, и в фармацевтах, и на телеграфе, все земное для меня, казалось, было уже исчерпано, и уже мне не советовали, а лишь вздыхали или покачивали головами» 193. Все эти годы Мисаил занимался лишь тем, что переписывал бумаги. Эта деятельность казалась ему праздной и лишенной всякого смысла, не говоря уже о «святом огне». Он не имел со­словных предрассудков и готов был изменить русло своей жизни, занявшись физическим трудом. В конце XIX века подобный жизненный сценарий для молодого человека из дворянской семьи был в высшей степени неординарен. Одна мысль о том, что его сын Мисаил Полознев станет рабочим, повергала губернского архитектора в шок. Мисаил принял своё решение в то самое время, когда толстовская идея опро­щения и жизни за счет физического труда была весьма по­пулярна в русском образованном обществе. Однако Мисаил Полознев принимает свое решение отнюдь не потому, что решает следовать заветам Толстого. Это его собственный вы­бор. Он хочет жить в гармонии с самим собой и заниматься осмысленной деятельностью, не желая идти торной дорогой. Друзья и родственники Мисаила полагали, что он обязан избрать такой род деятельности, которая давала бы ему так называемое общественное положение. Но Мисаил считал всё это фикцией и не желал ею жить. «То, что вы называете общественным положением, составляет привилегию капи­тала и образования. Небогатые же и необразованные люди добывают себе кусок хлеба физическим трудом, и я не вижу основания, почему я должен быть исключением» 194. Мисаил не сразу пришел к отрицанию умственного труда. Чехов устами героя «Моей жизни» впервые в русской литературе сформулировал принципиальную разницу между наклон­ностью к умственным наслаждениям и способностью к ум­ственному труду, к творческой деятельности, к приращению нового знания. «Когда-то я мечтал о духовной деятельности, воображая себя то учителем, то врачом, то писателем, но мечты так и остались мечтами. Наклонность к умственным наслаждениям, — например, к театру и чтению, — у меня была развита до страсти, но была ли способность к умствен­ному труду, — не знаю. ...По всей вероятности, настоящего умственного труда я не знал никогда» 195.

После того как Мисаила со скандалом выгнали из очеред­ной канцелярии, он, подчинившись уговорам сестры, решил пойти служить телеграфистом на строящуюся железную до­рогу. Это место ему предложил инженер Виктор Иванович Должиков, руководивший строительством дороги. Богатый дом инженера располагался на Большой Дворянской улице, напротив дома Полозневых. В гостиной дома Должикова в момент встречи Мисаила с инженером фактически встре­тились и взглянули друг на друга два мира, две новые со­циальные реальности конца века — нисходящая социальная мобильность потомка древнего дворянского рода и восходя­щая мобильность сына ямщика. Такая встреча была вырази­тельной и весьма характерной приметой времени, когда одни быстро катились вниз, думая отнюдь не о «святом огне», а о том, как снискать кусок хлеба, другие же — стремительно возносились вверх на гребне профессионального успеха и материального преуспеяния. Убранство дома инженера Должикова поразило Мисаила своим богатством, комфор­том и благополучием: «...пахнет счастьем, — и всё, кажется, так и хочет сказать, что вот-де пожил человек, потрудился и достиг, наконец, счастья, возможного на земле» 196. Пре­жде чем он получил место на железной дороге, Мисаил был вынужден выслушать назидательное наставление человека, который сам себя сделал. «Что вы умеете делать?
– продолжал он.
– Ничего вы не умеете! Я инженер-с, я обеспе­ченный человек-с, но, прежде чем мне дали дорогу, я долго тёр лямку, я ходил машинистом, два года работал в Бельгии как простой смазчик. Посудите сами, любезнейший, какую работу я могу вам предложить?» 197В итоге Мисаил Полознев всё же получил место телеграфиста. В конторе строящейся станции Дубечни, располагавшейся в полутора-двух вер­стах от старой, давно заброшенной дворянской усадьбы, он встретил Ивана Чепракова, спившегося и опустившегося сына генерала и своего товарища по гимназии. Если Мисаил худо-бедно осилил четыре класса гимназии, то Ивана исклю­чили из второго класса. Некогда очень богатые Чепраковы после смерти генерала разорились и продали своё большое имение Дубечню инженеру Должикову, выговорив право в течение двух лет жить в боковом флигеле барского дома. Генеральша Чепракова не могла тотчас расстаться с при­вычным укладом жизни и питала надежду, что после окон­чания строительства железной дороги инженер сделает её обожаемого Жана начальником станции Дубечни. Инженер очень хорошо зарабатывал, имел стабильное общественное положение и полагал, что вкладывать деньги в покупку недвижимости выгоднее, чем покупать ценные бумаги, и поэтому, взяв ссуду в банке, он в рассрочку приобрёл в губер­нии три порядочных имения. «Тихий, голубой плёс манил к себе, обещая прохладу и покой. И теперь все это - и плёс, и мельница, и уютные берега принадлежали инженеру!» 198Вот он - порождённый развитием капитализма в России новый хозяин жизни, за которого в своё время никто не хло­потал, которому никто не протежировал, помогая поскорее и полегче сделать карьеру; хозяин, считавший себя вправе хамить подчинённым, презирать Полознева и Чепракова, за глаза обзывая их «пьяницами, скотами, сволочью» 199. С мелкими служащими инженер не церемонился и выгонял их со службы без объяснений. После грубой выходки Дол-жикова, пообещавшего через две недели уволить Чепракова и Полознева, Мисаил круто и резко изменил свою жизнь, бросил службу в конторе и стал простым рабочим, получаю­щим подённую плату, у подрядчика малярных работ Андрея Ивановича Редьки, любившего повторять тоном философа: «Тля ест траву, ржа—железо, а лжа — душу» 200. Так началось нравственное перерождение Мисаила: он стал жить не по лжии поступать по совести.

«Я жил теперь среди людей, для которых труд был обязателен и неизбежен и которые работали, как ломовые лошади, часто не сознавая нравственного значения труда и даже никогда не употребляя в разговоре самого слова "труд"; около них и я тоже чувствовал себя ломовиком, всё более проникаясь обязательностью и неизбежностью того, что я делал, и это облегчало мне жизнь, избавляя от всяких сомнений.

В первое время все занимало меня, все было ново, точно я вновь родился. ...А главное, я жил на свой собственный счет и никому не был в тягость!» 201

Став маляром, Мисаил не только пережил нравственное возрождение, но и увидел изнанку городской жизни. Рабо­чих обманывали и обсчитывали, их оскорбляли. В лавках рабочим старались сбыть тухлое мясо, старую муку и спи­той чай. Рабочие были совершенно бесправны, и даже свои честно заработанные деньги они каждый раз должны были выпрашивать, как милостыню. Живший в соответствии с нравственным законом Мисаил неожиданно обнаружил, что почти все провинциальные интеллигенты берут взятки. «Во всём городе я не знал ни одного честного человека» 202. Инженеры, строившие железную дорогу, потребовали взятку в 50 тысяч рублей за то, чтобы вокзал был построен в городе, а не в пяти верстах от него. Взятки брал губернский архи­тектор, отец Мисаила, воображавший, что ему дают деньги из уважения к его душевным качествам. Гимназисты, чтобы перейти из класса в класс, давали взятки преподавателям. Во время призыва новобранцев взятки брали и жена воинского начальника, и врачи. Все мясные лавки и трактиры были обложены налогом, который шел в карманы городового врача и ветеринара. В уездном училище торговали свиде­тельствами об окончании, дававшими льготу при призыве в армию. Во всех городских управах каждому просителю кричали вослед: «Благодарить надо!» Однако и сами маляры были ничуть не лучше своих заказчиков. Кража хозяйской олифы и краски не почиталась у них за преступление, «и замечательно, что даже такой справедливый человек, как Редька, уходя с работы, всякий раз уносил с собою немножко белил и олифы» 203. Рабочие не стыдились просить на чай и, получив гривенник, униженно благодарили. «Но главное, что больше всего поражало меня в моем новом положении, это совершенное отсутствие справедливости, именно то самое, что у народа определяется словами: "Бога забыли". Редкий день обходился без мошенничества. Мошенничали и купцы, продававшие нам олифу, и подрядчики, и ребята, и сами заказчики» 204. Одни наживали тысячи, другие до­вольствовались 30-40 копейками.

Если былые знакомые отвернулись от маляра Полознева, то дочь инженера Должикова Маша, красивая и образован­ная девушка, учившаяся в Петербургской консерватории и даже целую зиму певшая в частной опере, обратила на Ми-саила пристальное внимание. Одетая в парижские наряды и привыкшая к изысканному комфорту, экстравагантная Маша сильно скучала в губернской глуши и в опрощении Мисаила увидела нечто из ряда вон выходящее. Он по­казался ей необыкновенно оригинальным и интересным человеком. Настолько интересным, что она решила выйти за него замуж. Маша и Мисаил решили поселиться в Дубеч-не, чтобы заняться сельским хозяйством в имении. Маша считала, что Мисаил должен быть последователен в своих поступках: малярные работы давали ему деньги, а не хлеб; по ее же мнению, следовало заняться физическим трудом по добыванию хлеба. «Нужно добывать именно хлеб, то есть нужно пахать, сеять, косить, молотить или делать что-нибудь такое, что имеет непосредственное отношение к сельскому хозяйству, например, пасти коров, копать землю, рубить избы...» 205Так началась новая глава в жизни Мисаила Полознева.

Деревня встретила их неприветливо, почти враждебно. Так встречают новичка в школе. Деревенские мужики и бабы пытались выжить Полозневых из Дубечни, всячески осложняя им жизнь в собственном имении. «В первое вре­мя на нас смотрели, как на людей глупых и простоватых, которые купили себе имение только потому, что некуда девать денег. Над нами смеялись. В нашем лесу и даже в саду мужики пасли свой скот, угоняли к себе в деревню наших коров и лошадей и потом приходили требовать за потраву. Приходили целыми обществами к нам во двор и шумно заявляли, будто мы, когда косили, захватили край какой-нибудь не принадлежащей нам Бышеевки или Семенихи; а так как мы еще не знали точно границ нашей земли, то верили на слово и платили штраф; потом же оказывалось, что косили мы правильно» 206. Машу тяготили эти посто­янные недоразумения. Она возмущалась несправедливой, как ей казалось, бранью и непрерывным попрошайниче­ством мужиков и баб по любому поводу и без оного: любой спровоцированный деревенскими и уже разгорающийся конфликт удавалось легко потушить лишь после того, как Маша посылала им деньги на полведра или ведро водки. «Этак с ума сойдёшь!
– волновалась жена.
– Что за народ! Что за народ!» 207Но больше всего огорчений и разочаро­ваний доставила Маше новая школа, которую она решила построить за свои деньги в большом селе Куриловке, в трёх верстах от Дубечни. В церкви этого села венчались Мисаил и Маша. Старая школа была ветхой и тесной: по гнилому полу с опаской ходили дети из четырёх окрестных деревень. Три раза пришлось собирать сельский сход, чтобы убедить крестьян принять решение о строительстве новой школы и выделить под неё общишгую землю, - и после каждого схода крестьяне окружали Машу и Мисаила, выпрашивая деньги на ведро водки. Маша оплатила все строительные работы и весь строительный материал, который мужики обязались доставлять из города на своих подводах. Однако неурядицы и дрязги на этом не закончились. Крестьяне по-прежнему недружелюбно относились к новым хозяевам Дубечни. Мужики и бабы все возы с брёвнами, тёсом и песком везли сначала в Дубечню, где после шума, крика и брани полу­чали с Маши деньги на очередные полведра водки, а лишь затем доставляли строительный материал в Куриловку. «Но обиднее всего было то, что происходило в Куриловке на постройке; там бабы по ночам крали тес, кирпич, израз­цы, железо; староста с понятыми делал у них обыск, сход штрафовал каждую на два рубля, и потом эти штрафные деньги пропивались всем миром» 208. Маша мучительно переживала все эти многочисленные неурядицы. День ото дня росло её раздражение против крестьян и разочарование в деревенской жизни.