Чтение онлайн

В ответ на свой игривый вопрос Ананьев получает об­стоятельный и исчерпывающий ответ, который бы сделал честь социологу.

«Очень просто и понятно...
– сказала Кисочка, поднимая брови.
– У нас интеллигентным девушкам и женщинам ре­шительно некуда деваться. Уезжать на курсы или поступать в учительницы, вообще жить идеями и целями, как мужчины живут, не всякая может. Надо выходить замуж... А за кого прикажете? Вы, мальчики, кончаете курс в гимназии и уезжаете в университет, чтобы больше никогда не возвращаться в родной город, и женитесь в столицах, а девочки остают­ся!.. За кого же им прикажете выходить? Ну, за неимением порядочных, развитых людей и выходят бог знает за кого, за разных маклеров да пиндосов (презрительное название греков.
– С.Э.),которые только и умеют, что пить да в клубе скандальничать... Выходят девушки так, зря... Какая же по­сле этого жизнь? Сами понимаете, женщина образованная и воспитанная живет с глупым, тяжелым человеком; встре­тится ей какой-нибудь интеллигентный человек, офицер, актер или доктор, ну полюбит, станет ей невыносима жизнь, она и бежит от мужа. И осуждать нельзя!» 267

Можно лишь гадать, как сложилась судьба этих жен­щин. Но это эпидемическое брожение, о котором так об­стоятельно рассказала Кисочка, действительно охватило всё интеллигентное общество Российской империи. Полу­чившие образование, жившие в мире идей и нравственных идеалов, девушки и молодые женщины уже не желали жить так, как жили их матери и бабки. Плата же за обретенную свободу была слишком высока, и далеко не все готовы были платить ее. Именно так поступили герои чеховского рас­сказа «О любви» Павел Константинович Алехин и Анна Алексеевна Луганович, которые полюбили друг друга, но предпочли отказаться от своей любви. Алехин закончил Московский университет и поселился в доставшемся ему после смерти отца Софьине. На этом имении был большой долг, возникший вследствие того, что отец Алехина много тратил на его образование. Белоручка и кабинетный чело­век, Алехин решил расплатиться с отцовскими долгами.

Он поселился в имении, где стал заниматься хозяйством. Первое время он надеялся, что ему удастся совместить из­нурительную работу по хозяйству с давними культурными привычками. Однако жизнь распорядилась иначе: «...летом, особенно во время покоса, я не успевал добраться до своей постели и засыпал в сарае в санях или где-нибудь в лесной сторожке, — какое уж тут чтение?» 268Алехина выбрали в почетные мировые судьи. Поездка в город, участие в засе­даниях съезда мировых судей и окружного суда — всё это стало едва ли не единственным его развлечением. «Когда поживешь здесь безвыездно месяца два-три, особенно зимой, то в конце концов начинаешь тосковать по черном сюртуке. А в окружном суде были и сюртуки, и мундиры, и фраки, всё юристы, люди, получившие общее образование; было с кем поговорить. После спанья в санях, после людской кухни сидеть в кресле, в чистом белье, в легких ботинках, с цепью на груди — это такая роскошь!» 269Во время одной из таких поездок Алехин познакомился товарищем (заместителем) председателя окружного суда Дмитрием Лугановичем, был приглашен к нему в дом на обед и представлен его супруге - Анне Алексеевне. Эта, казалась бы, случайная встреча надолго запомнилась и Павлу Константиновичу, и Анне Алексеевне. С тех пор Алехин, приезжая по делам в губернский город, обязательно бывал у Лугановичей и входил к ним без доклада, как свой человек. Лугановичи по­любили Алехина. «Они беспокоились, что я, образованный человек, знающий языки, вместо того, чтобы заниматься наукой или литературным трудом, живу в деревне, верчусь как белка в колесе, много работаю, но всегда без гроша» 270.

Видя его финансовые затруднения, супруги предлагали ему взаймы. Первое время Алехин очень нуждался в деньгах, кредиторы его осаждали, и часто не хватало денег для срочного платежа, но он никогда не брал взай­мы у Лугановичей. Лугановичи, их дети, их слуги - все считали Алехина благородным существом. Алехин и Анна Алексеевна полюбили другу друга, но таили это чувство в глубине души и даже самим себе боялись в этом признать­ся. «Мы боялись всего, что могло бы открыть нашу тайну нам же самим. Я любил нежно, глубоко, но я рассуждал, я спрашивал себя, к чему может повести наша любовь, если у нас не хватит сил бороться с нею; мне казалось невероят­ным, что эта моя тихая, грустная любовь вдруг грубо обо­рвет счастливое течение жизни ее мужа, детей, всего этого дома, где меня так любили и где мне так верили. Честно ли это?» 271Алехин считал, что он ничего не может предложить любимой женщине, кроме обыкновенной, будничной жизни, полной каждодневных мелочных забот. Он не считал себя вправе вносить сумятицу в плавное течение чужой жизни. «Другое дело, если бы у меня была красивая, интересная жизнь, если б я, например, боролся за освобождение родины или был знаменитым ученым, артистом, художником, а то ведь из одной обычной, будничной обстановки пришлось бы увлечь ее в другую такую же или еще более будничную. И как бы долго продолжалось наше счастье? Что было бы с ней в случае моей болезни, смерти или просто если бы мы разлюбили друг друга?» 272Алехин полагал, что и его любимая женщина рассуждала также. Год шел за годом, но ни Павел Константинович, ни Анна Алексеевна так и не решились сделать первый шаг. Анна Алексеевна стала раз­дражительной, у нее часто бывало дурное настроение, когда она не хотела видеть ни мужа, ни детей, и тогда она уезжала то к матери, то к сестре. Неудовлетворенная жизнью госпожа Луганович, осознавшая, что ее жизнь безнадежно испорчена, стала лечиться от расстройства нервов.

Луганович получил новое назначение - должность пред­седателя окружного суда в одной из западных губерний. Предстояла неизбежная разлука. Доктора послали Анну Алексеевну в Крым, куда она решила отправиться одна накануне отъезда мужа к новому месту службы. За одно мгновение до третьего звонка поезда, когда Анна Алексеевна уже успела проститься с мужем и детьми, Алехин вбежал к ней в купе. «Когда тут, в купе, взгляды наши встретились, душевные силы оставили нас обоих, я обнял ее, она прижа­лась лицом к моей груди, и слезы потекли из глаз; целуя ее лицо, плечи, руки, мокрые от слез, - о, как мы были с ней не­счастны!
– я признался ей в своей любви, и со жгучей болью в сердце я понял, как ненужно, мелко и как обманчиво было всё то, что нам мешало любить. Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рас­суждать вовсе» 273.

Чеховский рассказ «О любви» был впервые напечатан в 1898 году в августовской книжке журнала «Русская мысль». Лишь на излете XIX столетия в среде русской интеллиген­ции сформировалось понятие о том, что любовь является высшей и самодостаточной ценностью, оправданной самим фактом своего существования. И хотя все понимали, что путь к достижению счастья не будет усыпан розами, готовность заплатить за обретение этого самого счастья высокую цену оказывалась сильнее как мелочных, сиюминутных расчетов, так и мещанской рассудительности. Русское образованное общество, принявшее не только завоевание, но и издержки сексуальной революции в России, уже было морально готово принять социальную революцию, трактуемую в то время исключительно как локомотив истории.

Однако следует помнить, что «хмурые люди» Чехова жили на полтора-два десятилетия раньше, чем герои горь-ковских пьес, когда плоды созидательной деятельности капитализма еще не были столь заметны. Чеховские герои были убеждены, что если Россия будет развиваться эволю­ционным путем, то пройдет каких-нибудь два-три столетия, и жизнь изменится. «Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной» 274. Именно поэтому возникал столь понятный соблазн изменить жизнь единым махом — путем революционного насилия. Грядущее революционное насилие воспринималось как нечто высшее и более важное,«чем счастье или несчастье, грех или до­бродетель в их ходячем смысле». И те, кто на это насилие уповал, верили в способность революции ниспровергнуть существующий строй и весь уклад жизни, но предпочитали не задумываться над неизбежными издержками и неконтро­лируемыми последствиями любой революции. В этом была величайшая трагедия русской жизни. В конце XIX века перед жаждущей перемен русской интеллигенцией воз­никла реальная альтернатива: либо уход в революцию, либо уход в чистое искусство. И жена Мисаила Маша из повести «Моя жизнь» сформулировала эту мысль с предельной четкостью: «Тут нужны другие способы борьбы, сильные, смелые, скорые! Если в самом деле хочешь быть полезен, то выходи из тесного круга обычной деятельности и старайся действовать сразу на массу! Нужна прежде всего шумная, энергичная проповедь. Почему искусство, например музыка, так живуче, так популярно и так сильно на самом деле? А по­тому, что музыкант или певец действует сразу на тысячи. Милое, милое искусство! — продолжала она, мечтательно глядя на небо. — Искусство дает крылья и уносит далеко-далеко! Кому надоела грязь, мелкие грошовые интересы, кто возмущен, оскорблен и негодует, тот может найти покой и удовлетворение только в прекрасном» 275. Именно по этому пути и пошли мирискусники во главе с Сергеем Павловичем Дягилевым.

Лишь начало Серебряного века русской культуры, совпавшее с концом XIX столетия, положило конец раз­мыванию исторической памяти. Сергей Павлович Дягилев (1872—1929), один из инициаторов и организаторов твор­ческого содружества «Мир искусства» и одноименного журнала, стал тем человеком, которому удалось переломить негативную тенденцию предшествующих десятилетий. Именно благодаря Дягилеву, в российской истории, прежде всего в истории изобразительного искусства, стали видеть не объект для обличения, а предмет для изучения. Со времен передвижников, превыше всего ценивших идею в живописи, сформировался вполне определенный визуальный образ минувшего: Ге, Суриков, Репин в своих гениальных исто­рических картинах разоблачали неумолимую жестокость российской власти, будь то Иван Грозный, убивающий своего сына, или Петр Великий, казнящий стрельцов и до­прашивающий своего сына. «Полудержавный властелин» светлейший князь Александр Меншиков изображался не в момент сражения при Лесной или во время Полтавской виктории, но во время ссылки в Березов — в тот момент, когда счастье его покинуло и он стал жертвой царского произвола. Отправляющаяся в страшную ссылку боярыня Морозова представала перед зрителем как внутренне не сломленная лишениями фанатичка, которую даже угроза еще более суровых лишений не заставила изменить своей вере и покориться власти. Срывалась маска с любой власти и героизировался любой протест против нее: запорожцы пишут дерзкое письмо турецкому султану, вызывающим хохотом и ненормативной лексикой отвечая на призыв вла­сти к повиновению. Живописцы второго плана, обращаясь к созданию картин на исторические темы, специально не занимались обстоятельным изучением минувшей эпохи, а сводили сюжет своего полотна к историческому анекдоту или же обращались к сюжетам всем хорошо известных исторических повестей и романов своего времени, как то: «Капитанская дочка» Пушкина, «Ледяной дом» Лажечни­кова, «Мирович» Данилевского; следуя за историческим ро­манистом, иллюстрируя его произведения и трансформируя созданные им литературные образы в образы визуальные. За подобным подходом к созданию исторических полотен зачастую стояло не только отсутствие специальных знаний, но и нежелание эти знания приобретать.

В мае 1898 года 26-летний Сергей Павлович Дягилев, доселе известный лишь как превосходный организатор художественных выставок и автор нескольких небольших статей, дал интервью «Петербургской газете». Дягилев, скрывшись под псевдонимом Паспарту, во всеуслышание заявил, что, во-первых, русское искусство находится на переломе, во-вторых, нужны энергичные усилия сплоченной группы единомышленников, чтобы вывести искусство из переживаемого им кризиса, в-третьих, манёвр имеющими­ся ресурсами есть наиболее эффективный способ выхода из кризиса. Неудачи русской школы живописи на Западе стали важнейшим показателем кризиса. «Наши дебюты на Западе — неудачны, и мы представляемся в Европе чем-то устаревшим и заснувшим на отживших традициях» 276. В этом интервью Паспарту охарактеризовал цели и задачи нового художественного журнала «Мир искусства», который появился спустя несколько месяцев: 10 ноября 1898 года вышел в свет сдвоенный № 1-2 за 1899 год. Его редактором стал Дягилев. Журнал был призван стать центром объеди­нения молодых русских художников, работающих в разных городах. Собранные воедино и объединенные общностью своего ремесла, эти художники «могли бы доказать, что русское искусство свежо, оригинально и может внести много нового в историю искусства» 277. Редактор хотел не только собрать в единый кулак эти доселе раздробленные художественные силы, но и растолковать как самим худож­никам, так и публике, в чем именно заключается единство эстетической позиции нового объединения. Дягилев был убежден, что отметившие свой 25-летний юбилей пере­движники, ставившие идею в живописи выше ремесла, уже выродились и лишь мешают свободному развитию молодых сил. Это был весьма амбициозный проект. «Мы горели желанием послужить всеми нашими силами родине, но при этом одним из главных средств такого служения мы считали сближение и объединение русского искусства с общеевропейским, или, точнее, с общемировым» 278. Идея издания специального журнала, посвященного искусству, давно уже носилась в воздухе, но попытки ее реализовать оказывались неудачными. В январе 1896 года на страницах популярного еженедельника «Всемирная иллюстрация» автор одного обзора культурной жизни России не скры­вал своей глубокой озабоченности по поводу отсутствия в стране художественного журнала. «Ведь даже всякий вид спорта имеет свой специальный орган, почему же искусство русское до сих пор не имеет такого прочно установившегося журнала, а если подобные издания и затевались, то вскоре прогорали. Чем объяснить последнее — малым ли интере­сом подписчиков, отсутствием ли интереса в составлении журнала или же нет у нас такого человека, который сумел бы соединить в журнале практичность и любовь к делу?» 279Проблема была сформулирована очень четко. Минуло два года - такой человек нашелся. Это был Дягилев, сумевший убедить известных меценатов и любителей искусства - про­мышленника и железнодорожного предпринимателя Савву Ивановича Мамонтова и княгиню Марию Клавдиевну Те-нишеву — дать средства на издание нового ежемесячного художественного журнала. 18 марта 1898 года в особняке князя Тенишева на Английской набережной в Петербурге был подписан договор об издании журнала «Мир искусства»: с 1 января будущего 1899-го по 1 января 1900-го Мамонтов и Тенишева в равных долях обязались внести 30 тысяч рублей на основание и издание нового художественного журнала и стали его равноправными совладельцами 280.

Княгиня Тенишева была знаковой фигурой русского Серебряного века: олицетворенная эмансипе, она была при-частна ко всем областям отечественной художественной культуры. В своем имении Талашкино Смоленской губер­нии княгиня организовала получившие не только всероссий­скую, но и европейскую славу кустарные художественные мастерские: столярную ,гончарную, вышивальную и кружев­ную. Мастерские выпускали стильную мебель, керамику, вышивки и кружева. Всё это охотно покупалось не только в России, но и в Европе. На собственные средства Мария Клав-диевна создала художественную студию в Санкт-Петербурге (1894), рисовальную школу (1896), Музей русской старины в Смоленске (1898). Сама Тенишева довольно успешно ра­ботала над созданием эмалей и уже в зрелые лета защитила диссертацию, в который обобщила свой опыт воссоздания искусства инкрустации и эмали. «...В моей деятельности нет ничего "женского", всё, что я начинаю, я довожу до конца, умею быть стойкой, энергичной и самоотверженной» 281, -признавалась княгиня в своих мемуарах.

Мария Клавдиевна родилась 20 мая 1858 года в семье скромного коллежского секретаря Клавдия Стефановича Пятковского 282. Такова официальная версия. До сих пор остаётся тайной её происхождение: достоверно неизвестно имя настоящего отца девочки. Существует предание, что им был император Александр II 283. Детство и отрочество будущей княгини прошли в доме состоятельного отчима, которому принадлежали дома в Москве и Санкт-Петербурге. В1869 году Мария поступила в только что открывшуюся жен­скую гимназию М.П. Спешневой и М.Д. Дурново. Это была первая в России женская гимназия, где обучение велось по программе мужских реальных училищ. В 1876 году Мария вышла замуж за Рафаила Николаевича Николаева, выпуск­ника привилегированного Училища правоведения и млад­шего брата кавалергарда Александра Николаева, фаворита великой княгини Марии Павловны и будущего командира Кавалергардского полка. С юных лет Мария привыкла вра­щаться в самом аристократическом обществе. Своего мужа она не любила, вступив в брак с ним лишь потому, что хотела как можно скорее вырваться из домашней «тюрьмы». Брак оказался неудачным. «Трудно было найти более ничтожных людей. Разговоры, мысли их, идеалы - невозможно описать. Всё было так серо, обыденно, бессодержательно. Пошлость колола глаза. Меня же манила жизнь. Хотела разгадать ее, заглянуть вперед, завоевать что-то. Постоянное общение с этими людьми давило, заглушало во мне все жизненные стремления, как непролазный бурьян. Только карты, скачки, балы да парады - в этом были все их интересы. В этой среде о книге не имели понятия, не говоря уже о науке, политике, искусстве, музыке или о чем-либо отвлеченном. Я задыха­лась между ними...» 284В 1877 году у супругов Николаевых родилась дочь Мария, ноужев 1881 году Мария Клавдиевна покинула дом своего мужа и вместе с дочерью уехала в Па­риж. В Париже она в течение двух лет училась пению и, вра­щаясь в среде творческой интеллигенции, водила знакомство с Антоном Григорьевичем Рубинштейном, Шарлем Гуно, Иваном Сергеевичем Тургеневым, Марией Гавриловной Са­виной. «Я была еще в иллюзии, что артистической карьерой женщина может честно зарабатывать себе на жизнь, не входя с собой в сделку» 285. Весной 1883 года Мария Клавдиевна впервые приехала в имение Талашкино, которое в то время принадлежало ее подруге детства Киту - княгине Екатерине Константиновне Святополк-Четвертинской. С этого момен­та две подруги, которых связало нечто большее, чем нежная женская дружба, уже никогда не расставались. Александр Николаевич Бенуа утверждал, что именно Екатерина Кон­стантиновна, предпочитавшая всегда оставаться в тени, была «настоящим инициаторомпроектов Тенишевой» 286. Осенью того же года подруги уехали в Париж, где Мария Клавдиевна продолжала заниматься вокалом, брала уроки рисования и с увлечением изучала технику древних эмалей. В 1887 году в Талашкино на средства Святополк-Четвертинской было открыто сельскохозяйственное училище для крестьянских детей, в котором помимо специальных предметов препода­вались ремёсла и прикладные искусства. Так был дан толчок будущей просветительской деятельности Марии Клавдиев-ны. Вплоть до 1892 года она формально оставалась женой Николаева, но с мужем встречалась лишь эпизодически и жила своей жизнью, нисколько не сожалея о сделанном выборе. «Переступив через все пределы моего терпения, он оттолкнул меня своими непростительными слабостями, разрушив собственными руками нашу семейную жизнь» 287. Год шёл за годом. Порвавшая с мужем эмансипированная женщина не испытывала никакого смущения от своего весьма двусмысленного с точки зрения ханжеской морали положения в свете и всегда оставалась выше кривых улыбок окружающих: «всякий волен очернить меня потому только, что я одинока» 288. Она приняла участие в одной из первых постановок Константина Сергеевича Станиславского -спектакле «Баловень» в театре «Парадиз», брала уроки акварели, училась в классе рисования Училища барона Шти­глица в Петербурге. 20 апреля 1892 года Мария Клавдиевна вышла замуж за князя Вячеслава Николаевича Тенишева. Это еще одна загадка в ее жизни. Мы до сих пор не знаем, каким образом ей удалось получить развод с Николаевым и сохранить брачную правоспособность. По существовавшим в России законам Николаев должен был взять всю вину на себя, дабы предоставить своей бывшей жене возможность вновь вступить в брак. В то время развод по обоюдному со­гласию супругов был невозможен. Один из них должен был взять всю вину на себя. Скорее всего, владевший огромными капиталами князь Тенишев просто-напросто купил у вечно нуждавшегося в деньгах Николаева добровольное признание его вины в супружеской неверности. Став женой князя Тени­шева, Мария Клавдиевна приобрела высокое общественное положение и стала очень богатой женщиной. Это открыло перед ней практически неисчерпаемые возможности как для самореализации, так и для благотворительности -от организации быта рабочих Брянского рельсопрокатного завода, председателем правления которого был ее муж, до меценатской деятельности во благо русской культуры. Для того чтобы выпросить у князя средства на все свои весь­ма затратные начинания, княгине Марии Клавдиевне при­ходилось прибегать к разнообразным ухищрениям. Князь Тенишев, начавший карьеру простым служащим с окладом в 50 рублей, был очень организованным человеком: он разбогател ценой своих собственных усилий, и его раздражало малейшее проявление безалаберности, которая зачастую шла рука об руку с богемой. «Это был характерный русский selfmade-man (человек, сам всего добившийся), собственным умом и смекалкой составивший себе огромное состояние и продолжавший его с успехом увеличивать посредством вся­ких деловых операций и индустриальных предприятий.... Вот кому не было никакого дела до чего-либо мистического, таинственного, невыразимого. То, что не поддаётся про­стейшему "научному" объяснению, что не отвечает практи­ческой полезности, отбрасывалось Тенишевым, как нечто лишнее и даже вредное» 289— так написал о князе хорошо знавший его Александр Николаевич Бенуа. Князь Вячеслав Николаевич не без оснований полагал, что друзья его жены из артистического мира водятся с Марией Клавдиевной ис­ключительно из-за ее денег. Князь очень не любил богему, которую обожала княгиня. «Верь мне, - говорил он, - тебя берут только за деньги. Что им твои художественные ин­стинкты, твои способности, вкусы и понятия?.. Ты всегда живешь в каких-то иллюзиях и прикрываешься громкими фразами: общественное благо, развитие общества, расцвет искусства, и этим только себя обманываешь...» 290Однако Мария Клавдиевна нашла изящный способ избежать кон­фликта. Когда она поняла, что Вячеслав Николаевич ценит в ней исключительно красивую женщшгу, а не человека, у которого есть свои запросы к жизни, она, обращаясь к мужу с просьбой о деньгах на благотворительность, стала играть роль оскорбленной светской львицы.