Чтение онлайн

«Она негодовала, на душе у нее собиралась накипь, а я между тем привыкал к мужикам, и меня все больше тянуло к ним. В большинстве это были нервные, раздраженные, оскорбленные люди; это были люди с подавленным вооб­ражением, невежественные, с бедным, тусклым кругозором, все с одними и теми же мыслями о серой земле, о серых днях, о черном хлебе, люди, которые хитрили, но, как пти­цы, прятали за дерево только одну голову, — которые не умели считать. Они не шли к вам на сенокос за двадцать рублей, но шли за полведра водки, хотя за двадцать рублей могли бы купить четыре ведра. В самом деле, были и грязь, и пьянство, и глупость, и обманы, но при всем том, однако, чувствовалось, что жизнь мужицкая в общем держится на каком-то крепком, здоровом стержне. Каким бы неуклюжим зверем ни казался мужик, идя за своею сохой, и как бы он ни дурманил себя водкой, все же, приглядываясь к нему поближе, чувствуешь, что в нем есть то нужное и очень важное, чего нет, например, в Маше и в докторе, а именно: он верит, что главное на земле — правда и что спасение его и всего народа в одной лишь правде, и потому больше всего на свете он любит справедливость. Я говорил жене, что она видит пятна на стекле, но не видит самого стекла; в ответ она молчала или напевала, как Степан: "У-лю-лю-лю"... Когда эта добрая, умная женщина бледнела от негодования и с дрожью в голосе говорила с доктором о пьянстве и обманах, то меня приводила в недоумение и поражала ее забывчивость. Как могла она забыть, что ее отец, инженер, тоже пил, много пил, и что деньги, на которые была куплена Дубечня, были при­обретены путем целого ряда наглых, бессовестных обманов? Как могла она забыть?» 209

Ни Мисаил, пи Маша не думали ни о высоких идеалах, ни о своем долге перед народом, не пытались построить иде­ал Царства Божия на земле в принадлежащей им Дубечне. Они просто искали свой честный путь в жизни, старались жить своим трудом и выстроили добротную сельскую школу на шестьдесят учеников. Лишь после того, как строительство школы было завершено, крестьяне перестали враждебно от­носиться к Мисаилу и Маше, попросили у них прощения и приняли их. Однако Маше, с ее бьющей через край энергией, артистическими талантами и практически неограниченными материальными возможностями уже было слишком тесно в Дубечне. Её увлечение книгами по сельскому хозяйству и простотой сельской жизни оказалось кратковременным и преходящим. Такой же краткой оказалась и ее любовь к Мисаилу. Соотнеся собственные усилия с достигнутым резуль­татом, Маша сделала неутешительный вывод. Попытка быть полезной крестьянам оказалась неудачной: построенная на её деньги добротная школа казалась Маше слишком слабым противовесом «против таких стихийных сил, как гуртовое невежество, голод, холод, вырождение» 210многомиллионной крестьянской массы Российской империи. Для того чтобы покончить с этими стихийными силами, мало было одной че­ловеческой жизни, нужны были целенаправленные усилия нескольких поколений. В этом была драма русского образо­ванного общества конца XIX века. «Хмурым людям» Чехова была чужда вера «новых людей» Чернышевского в идеалы и скорое, ещё при их жизни, пришествие светлого будущего. Образованные люди конца века понимали, что им не дове­дётся увидеть ощутимые и значимые плоды своих усилий, а все их достижения окажутся каплей в море российского не­вежества. Вековая нищета и вековое бескультурье способны были поглотить без следа любые самоотверженные попыт­ки создать оазис цивилизации на бескрайних российских просторах. Надо было вложить всю душу и пожертвовать несколькими десятилетиями собственной жизни для того, чтобы добиться ощутимого результата, однако и этом случае не было никаких гарантий, что этот оазис не погибнет вместе со смертью своего создателя. Смерть создателя, не сумев­шего воспитать достойного преемника и передать ему дело всей жизни, означала неминуемую гибель самого этого дела. Об этом Афанасию Афанасиевичу Фету, в течение многих лет трудившемуся над обустройством сначала Степановки, а затем — Воробьевки, постоянно говорили как его работники, так и его соседи. Они оказались правы. Великолепно обустроенные имения пришли в запустение после смерти знаменитого лирического поэта и удачливого помещика по­реформенной поры. Мелехове облагороженное хозяйской рукой Чехова, ожидала мерзость запустения: после того, как Антон Павлович переехал в Ялту, бывшее чеховское имение так и не обрело достойного хозяина и на глазах стало хиреть. Печальная российская действительность постоянно под­тверждала справедливость этого неутешительного вывода. Подтверждала как на опыте жизни реальных исторических деятелей, так и на примере литературных героев. Известный в России садовод Егор Семенович Песоцкий из повести Че­хова «Черный монах» (1894) понимал, что после его смерти итог трёх десятилетий его жизни - великолепный фрукто­вый сад, заложенный ещё в 1862 году, - не продержится и одного месяца. Так и произошло. По сути, фруктовый сад Песоцкого - это один из центральных персонажей повести. Литературная родословная этого неодушевленного персо­нажа с драматической судьбой была продолжена Чеховым в комедии «Вишневый сад» (1903).

Эта последняя чеховская пьеса содержит в себе квинтэс­сенцию всей русской жизни от отмены крепостного права до кануна первой русской революции 1905 года. Одним из центральных персонажей «Вишневого сада» является 87-летний старик лакей Фирс, бывший крепостной господ Гаевых, родившийся еще во времена императора Алексан­дра I. «А воля вышла, я уже старшим камердинером был. Тогда я не согласился на волю, остался при господах...» 211Верный барский холоп Фирс никогда не пытался по капле выдавливать из себя рабаи всегда радовался тому, что был «при господах». Таков самый важный архетип рабского со­знания: вручить себяи свою судьбу господину и до самой смерти оставаться при нём. Для Фирса отмена крепостного права — это «несчастье» 212и крах привычного и устойчивого миропорядка, доступного его лакейскому пониманию.

«Фирс.И помню, все рады, а чему рады, и сами не знают.

Лопахин.Прежде очень хорошо было. По крайней мере, драли.

Фирс (нерасслышав).А еще бы. Мужики при господах, господа при мужиках, а теперь все враздробь, не поймешь ничего» 213.

Это уцелевшая руина давно прошедшего времени, хра­нящая память о былом величии своих разорившихся господ. (Фирс, thyrsos, в переводе с греческого - это украшенный цветами и виноградными листьями жезл, который носили во время праздничных процессий.) Для старого и верного лакея его нынешние господа и владельцы имения по-прежнему остаются детьми. Пьеса начинается с авторской ремарки «Комната, которая до сих пор называется детскою» 214. Овдовевшая шесть лет назад Любовь Андреевна Раневская, имеющая 17-летнюю дочь Аню и 24-летнюю приемную дочь Варю, и ее брат Леонид Андреевич Гаев поразительно инфантильны: их поведение сходно с поведением детей, еще не научившихся отвечать за свои поступки. Потомки былых владельцев Фирса живут в мире грез и иллюзий: ни их картина мира, ни их система ценностей совершенно не соответствуют реальной действительности, и старый лакей самим фактом своего существования легитимирует их настойчивое нежелание посмотреть в глаза реальности. Стареющий Гаев, которому уже исполнился 51 год, нигде не служит и ничем не занят. Сын состоятельных родителей уже совершенно разорен, но не желает с этим считаться. Да и разорился он как-то по-детски. «Гаев (кладет в рот леденец).Говорят, что я все свое состояние проел на леден­цах... (Смеется.)*™.Любовь Андреевна Раневская пять лет прожила в Париже и вернулась в имение без копейки денег. Ее дочь Аня с грустью констатирует неприглядную картину, которую она застала в Париже. «Дачу свою около Ментоны она уже продала, у нее ничего не осталось, ничего. У меня тоже не осталось ни копейки, едва доехали. И мама не понимает! Сядем на вокзале обедать, и она требует самое дорогое и на чай лакеям дает по рублю» 216. Годы парижской жизни не только подорвали благосостояние Раневской, но и поставили на грань уничтожения вишневый сад - неоду­шевлённое действующее лицо пьесы.

Действие чеховской комедии начинается с приезда Раневской в свое имение на рассвете майского дня, когда зацвели вишневые деревья. Имение было заложено в банке, чтобы оплатить парижскую жизнь Раневской. Своевремен­но заплатить проценты по банковскому долгу не удалось. Это очень важное обстоятельство: Любовь Андреевна про­моталась в пух и прах, у нее нет средств даже на то, чтобы выплатить проценты по взятому в банке займу, не говоря уже об уплате всего долга полностью. Гаев с детской наивностью предлагает ей прибегнуть к новому займу: «...кажется, вот можно будет устроить заем под векселя, чтобы заплатить проценты в банк» 217. Но это не решит проблему. Даже если Раневская чудом найдет деньги для уплаты процентов, то эта выплата будет лишь кратковременной отсрочкой: у нее нет и не может быть средств для погашения всего долга. Имение, славное своим роскошным вишневым садом, о котором упо­минается даже в Энциклопедическом словаре, будет продано банком за долги, и торги назначены на 22 августа. Таким об­разом, у Раневской есть лишь три месяца, чтобы переломить ситуацию и спастись от окончательного разорения. Что же за этим стоит? Если имение с барским домом и вишневым садом будет продано, то Раневская, Аня, Варя и Гаев просто-напросто лишатся крыши над головой: им будет не только не на что, но и негде жить. Помимо господ последнего пристанища лишатся старый лакей Фирс, горничная Дуняша, гувернантка Шарлотта Ивановна, конторщик Епиходов и доживающие свой век слуги, обитающие в барском доме ещё с дореформенных времён. Об их существовании мы узнаём из реплики Вари. «В старой людской, как тебе из­вестно, живут одни старые слуги: Ефимьюшка, Поля, Ев-стигней, ну и Карп» 218. Эти бывшие барские дворовые, весь свой век прожившие «при господах» и ещё в достославные дореформенные времена вручившие им самих себя, ныне считают себя вправе попрекать Варю за скудость своего рациона. «Только вот, слышу, распустили слух, будто я велела кормить их одним только горохом. От скупости, видишь ли...» 219

Но даже реальная угроза трагической перспективы бесповоротного разорения и неотвратимой нищеты не за­ставляет ни Раневскую, ни Гаева трезво взглянуть в глаза реальности. Чехов назвал свою пьесу комедией.Персонажи постоянно говорят о грозящей катастрофе, но в течение всего сценического действия не делают ничего, чтобы переломить безнадёжную ситуацию. Самое смешное, что из этой ситуа­ции есть реальный выход, основанный на понимании новой экономической реальности. Купец Ермолай Алексеевич Лопахин, сын мужика, который ещё в дореформенное время был крепостным у деда и отца Раневской и Гаева, предла­гает прямым потомкам господ своего отца и деда: «Вот мой проект. Прошу внимания! Ваше имение находится только в двадцати верстах от города, возле прошла железная дорога, и если вишневый сад и землю по реке разбить на дачные участ­ки и отдавать потом в аренду под дачи, то вы будете иметь самое малое двадцать пять тысяч в год дохода» 220. Лопахин-ский проект основан на тонком и точном понимании новых российских экономических реалий. Тщательная проработка Лопахиным не только основной идеи, но мельчайших дета­лей и частностей предлагаемого проекта, который учитывает и близость города, и наличие недавно сооружённой железной дороги, и возросшую в результате этого арендную плату за землю под предполагаемые дачи — всё убеждает в том, что этот сын и внук крепостного стал богачом неспроста. И если раньше русская классическая литература лишь обличала приобретателя, то Чехов был первым, кто понял, что за богатством приобретателястоит талант предпринимателя,реализовавшийся в успешной коммерческой деятельности. Лопахин - это первый художественно убедительный образ предпринимателя в отечественной литературе. В этом его принципиальное отличие от Штольца из романа Гончарова «Обломов».

Ещё в начале мая 1889 года сам Чехов в письме Сувори­ну о литературных персонажах этого классического романа выразился очень резко: «Эпохи они не характеризуют и нового ничего не дают. Штольц не внушает мне никакого доверия. Автор говорит, что это великолепный малый, а я не верю. Это продувная бестия, думающая о себе очень хорошо и собою довольная. Наполовину он сочинен, на три четверти ходулен» 221. Если автор «Обломова» лишь декла­рирует растущее как на дрожжах богатство Штольца, то автор «Вишневого сада» показывает сам механизм быстрого обогащения Лопахина. В хронотопе «Вишневого сада», в художественно освоенном Чеховым времени-пространстве комедии, Лопахин предстаёт перед нами в той масштабной предпринимательской деятельности, которой он с успехом занимается. Лопахин — это человек, который сам себя сде­лал. Его богатство - это закономерный итог ежедневных энергичных усилий и работы на износ: он встает «в пятом часу утра» и трудится «с утра до вечера»- 222. К такой работе не приспособлены ни Гаев, ни Раневская. Более того, они даже не в состоянии вникнуть в суть предложенного им вы­хода и принципиально не желают воспринимать реальную картину мира, живущего по новым экономическим законам. И если вчерашняя парижанка Раневская не может сразу понять существо дела, то Гаев безапелляционно заявляет: «Извините, какая чепуха!» 223И когда Лопахин вновь тер­пеливо пытается растолковать ему смысл своего проекта, Гаев возмущённо повторяет: «Какая чепуха!» 224Лопахин уезжает по своим делам на три недели. Казалось бы, три не­дели - это достаточный срок, чтобы всё обдумать и принять решение. Однако Раневская и Гаев продолжают надеяться на чудо и отказываются от реализации проекта. С детской непосредственностью Гаев перечисляет возможные способы решения проблемы.

<Га е в.Если против какой-нибудь болезни предлагается очень много средств, то это значит, что болезнь неизлечима. Я думаю, напрягаю мозги, у меня много средств, очень много и, значит, в сущности ни одного. Хорошо бы получить от кого-нибудь наследство, хорошо бы выдать нашу Аню за очень богатого человека, хорошо бы поехать в Ярославль и попытать счастья у тетушки-графини. Тетка ведь очень, очень богата.

Варя (плачет).Если бы Бог помог» 225.

В их картине мира нет места ни дачам, ни дачникам.

«Любовь Андреевна. Дачии дачники - это так по­шло, простите.

Гаев.Совершенно с тобой согласен» 226.

Для Раневской и Гаева их старый вишневый сад - это не просто множество фруктовых деревьев, которые давно уже не приносят им никакого дохода, а овеществлённая истори­ческая память о прошлом дворянского рода, неотъемлемая часть их внутреннего мира и их самих. «Ведь я родилась здесь, здесь жили мои отец и мать, мой дед, я люблю этот дом, без вишневого сада я не понимаю своей жизни, и если уж так нужно продавать его, то продавайте и меня вместе с садом...» 227Раневская и Гаев наслаждаются, глядя на белые цветущие деревья. Любовь Андреевна вспоминает свое без­мятежное детство, в какое-то мгновение ей даже показалось, что ее покойная мама идет по саду в белом платье: склонен­ное белое деревце рядом с беседкой напомнили ей женский силуэт. Действительно, лишь раз в году цветут вишни, и цветущие вишневые деревья выглядят очень поэтично. Ра­невская, согласно чеховским ремаркам, смотрит в окно на сад и смеется от радости: «Весь, весь белый! О, сад мой! После темной, ненастной осени и холодной зимы опять ты молод, полон счастья, ангелы небесные не покинули тебя...» 228Что же стоит в действительности за этой поэтической картиной? Старый вишневый сад уже умер. Белое цветение деревьев подобно белому погребальному савану. Лопахин делает очень точный вывод: «Замечательного в этом саду только то, что он очень большой. Вишня родится раз в два года, да и ту девать некуда, никто не покупает» 229. Вишневое дерево тре­бует тщательного ухода и теплоты человеческих рук. Если за деревом не ухаживать, то оно дичает: сначала дерево плодо­носит раз в два года, вишня становится мелкой и невкусной, а затем дерево и вовсе перестает давать плоды. Усадебную жизнь невозможно представить себе без традиционного чая из самовара с вареньем. Чехов всегда очень точен в деталях: на протяжении четырех сценических действий герои пьесы ни разу не пьют чай с вишневым вареньем. Судя по всему, варенье уже давно перестали варить. Лишь во времена кре­постного права, когда господа Гаевы были «при мужиках», у них не было недостатка в работниках, крепостной труд был дёшев, а сад приносил не только вишню, но и хороший доход.

«Фирс.В прежнее время, лет сорок—пятьдесят назад, вишню сушили, мочили, мариновали, варенье варили, и, бывало...

Гаев.Помолчи, Фирс.

Фирс.Ибывало, сушеную вишню возами отправляли в Москву и в Харьков. Денег было! И сушеная вишня тог­да была мягкая, сочная, сладкая, душистая... Способ тогда знали...

Любовь Андреевна.А где же теперь этот способ?

Фирс.Забыли. Никто не помнит» 230.

Это был золотой век дворянской культуры и золотой век вишневого сада. Но во время сценического действия старый сад — это такая же руина давно прошедшего времени, как и старый лакей Фирс. В пореформенной России нужны были наличные деньги, чтобы оплачивать труд наёмных работников. Однако госпожа Раневская предпочитала тра­тить взятые в долг под залог усадьбы деньги в Париже, а не вкладывать их в обустройство своего наследственного имения, что означало не только вывоз капитала из России, но неминуемое разорение её родового дворянского гнезда и гибель вишневого сада. Такова реальность во всей ее наготе. Но даже показавшаяся на пороге дома неотвратимая нищета не заставляет Леонида Андреевича Гаева, последнего пред­ставителя старого дворянского рода, отказаться от много­летней привычки мыслить абстрактными категориями и произносить выспренние речи о светлых идеалах.
– «Дорогой, многоуважаемый шкаф! Приветствую твое существование, которое вот уже больше ста лет было направлено к свет­лым идеалам добра и справедливости; твой молчаливый призыв к плодотворной работе не ослабевал в течение ста лет, поддерживая (сквозь слезы)в поколениях нашего рода бодрость, веру в лучшее будущее и воспитывая в нас идеалы добра и общественного самосознания». 231. Гаев считает себя человеком 80-х годов XIX века и гордится этим. Действи­тельно, его обращенная к шкафу речь - это набор штампов, которые даже в 80-х годах воспринимались как пережиток эпохи 60-х годов, а в начале нового XX века выглядели уже полнейшим анахронизмом. Гаев не только проел свое состояние на леденцах, но и проболтал всю свою жизнь. Рассуждая об -«идеалах добра и справедливости»., Леонид Андреевич ухитряется не замечать тех новых возможностей, которые открылись перед предприимчивым человеком в эпоху развития капитализма в России. Начиная со второй половины XIX века железная дорога, чугунка, —это цен­тральный неодушевленный персонаж русской классической литературы и русской реалистической живописи. Вспомним поэму Некрасова, «Анну Каренину» и «Крейцерову сонату» Толстого, стихотворения Блока, картины передвижников. Для Гаева прошедшая рядом с имением железная дорога хороша лишь тем, что позволяет ему съездить в город, чтобы позавтракать в ресторане. Для Лопахина - это возможность быстро добраться по своим коммерческим делам до Харько­ва или Москвы и удобный случай заработать деньги за счет резко вздорожавшей земли. Во время аукциона Ермолай Лопахин даёт 90 тысяч сверх долга Раневской банку, обходит всех конкурентов и становится новым хозяином имения, где его отец и дед были крепостными. Лопахин купил имение с обременением полностью выплатить долг Раневской банку и проценты по этому долгу. Конфликт между сохранением исторической памяти о прошлом и экономической выгодой решается в пользу последней. Нет никакого сомнения, что новый хозяин старого дворянского гнезда, со знанием дела вложивший эти большие деньги в покупку имения, вырубит вишневый сад и осуществит свой дачный проект. Топоры на­чинают стучать в тот момент, когда бывшая хозяйка усадьбы навсегда покидает свое родовое гнездо. Так заканчивается комедия.