Чтение онлайн

В этот момент его накрыло. Он стоял за углом киоска, сжав руки в кулаки, и смотрел, как она живёт. Без него. Дышит, курит, щёлкает затвором, существует в этом убогом, чужом городе. И в этом было что-то невыносимо правильное и одновременно невыносимо болезненное.

Она вдруг подняла голову и посмотрела в его сторону. Не угадав, не узнав — просто почувствовав взгляд. Он резко отпрянул за выступ стены, прижавшись спиной к холодному бетону. Дышал, зажмурившись. Ждал, что услышит её шаги, её хриплый голос: «Ты что, совсем ебнулся?»

Но шаги не раздались. Когда он осмелился выглянуть, скамейка была пуста. Она ушла. Как будто почувствовала призрак и просто решила не связываться.

Он простоял так ещё минут десять, потом медленно пошёл к гостинице. Дождь усилился. В номере он сел на кровать, не включая свет. Эйфории не было. Была усталость. И странное, горькое понимание.

Он приехал, чтобы убедиться, что она жива. И увидел не просто живую. Увидел справляющуюся. Пусть не на высшем уровне, пусть в бегстве, но — справляющуюся. Его терапия, его болезненное вскрытие, его отказ быть костылём — сработали. Она больше не была его пациенткой, его разрушительницей, его грехом. Она была просто женщиной в чужом городе, которая снимала голубей в дождь.

Он понял, что теперь у него есть выбор. Можно подойти завтра. Постучаться в её дверь. Начать всё с начала или с конца — как получится. Или можно сесть на утренний автобус и уехать. Оставить её в этой новой, хрупкой самостоятельности. Стать для неё не реальностью, а воспоминанием. Возможно, болезненным. Возможно, целительным. Но — прошлым.

Он лёг на кровать и смотрел в потолок.

Решение не приходило. Но пришло знание — теперь он знал, где она. И знал, что она дышит. Этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы перестать задыхаться самому. А что будет дальше — он решит утром. Или не решит. Просто будет жить с этой возможностью, как живут со шрамом, который уже не болит, но который всегда можно нащупать пальцем.

Автобус стоял на перроне, дизель урчал, как раздражённый зверь. Александр замер в дверях, билет мок в его потной ладони.

— Мужик, проходи, не задерживай! — рявкнул водитель.

Сзади уже наседали: «Кончай тормозить, все замёрзли!».

Он должен был шагнуть. Отрезать всё своим отъездом. Но в голове не щёлкнуло. Рвануло. Глухой, животный протест против этой пустоты, которая ждала его в городе без неё. Против тишины, которую он сам же и прописал как лекарство. Оказалось, лекарство это было хуже болезни.

Он спрыгнул на асфальт.

— Выхожу.

— Да ты…! — водитель не нашёл слов, хлопнул дверьми. Автобус, фыркнув чёрным дымом, пополз вдаль.

Александр постоял под моросящим дождём, глядя ему вслед. Потом развернулся и пошёл прочь со станции.

На пути попался цветочный павильон. Он вошел внутрь. Бабушка-продавщица встретила его вопросительным взглядом.

— Девушке что-то? Розы, хризантемы…

— Дайте самое неубиваемое. И колючее.

Она покосилась, указала на огромный цереус в кадке. Монстр с иглами в палец длиной и с метр ростом.

— С ним только в бронежилете обращаться.

— В самый раз.

Он вручил деньги и выволок тяжёлое растение на улицу. Тащить было нелепо и неудобно. Он шёл к её дому с чувством полного абсурда. Психолог-неудачник с кактусом-переростком идет к своей мучительнице, которая пыталась его шантажировать.

Поставил горшок у подъезда. Сам сел на мокрую лавку, продолжая мокнуть, как последний кретин. Он не смотрел на окна. Просто ждал, как будто так и надо.

А если бы смотрел, он бы увилел мелькнувшую тень за шторой на втором этаже. И охреневший от удивления взгляд.

Через время хлопнула дверь подъезда. Он поднял голову.

Она стояла на ступеньке, в растянутом свитере и спортивных штанах, с мокрыми волосами, видимо после душа. Лицо было не просто удивлённым. Оно было ошеломлённым. Глаза, широко раскрытые, метались от его лица к кактусу и обратно.

— Ты… — она поперхнулась. — Ты что тут делаешь, ёбаный сталкер? Как ты меня нашёл?!

Он не сдвинулся с места.

— У меня была хорошая училка по сталкингу. Сидела у окна с биноклем и выслеживала мудаков по всему району. Научила всему.

Диана остолбенела на секунду, потом её лицо исказила гримаса — не то ярости, не то дикого, неконтролируемого смеха.

— Ты… ты совсем поехавший! Ты проехал пятьсот километров, чтобы подарить мне кактус?!

— И чтобы попросить тебя вернуться. Или чтобы остаться самому. Я ещё не решил.

— Нахуй ты мне сдался? — выпалила она, но в голосе не было силы, только сдавленная истерика. — Нахуй ты мне нужен? Мы же… мы же ёбнутые оба! Мы всё друг другу сломали!

— Поэтому и нужны, — тихо сказал он. — Кому ещё мы такие сдадимся? Нормальным людям? Они нас отправят в дурку. А мы… мы друг друга понимаем. Вдребезги.

Она молчала, тяжело дыша. Дождь стекал по её щекам, смешиваясь с чем-то солёным, что она яростно отрицала даже перед собой.

— Не предлагай. Оглашай, — выдавила она, глядя ему прямо в глаза, как тогда в его кабинете. — Ясно, быстро. Какие правила в твоей больной голове? Если одно из них — «слушаться» или «меняться» — можешь сразу свой кактус в жопу засунуть и уезжать.

Уголок его рта дёрнулся — не улыбка, а что-то вроде усталого одобрения. Он так и не научил её просить. И, кажется, был этому рад.

— Полный бардак, — повторил он чётко. — Без права жаловаться на разруху. И одно правило. Моё.

— Какое? Говори.

— Если изменишь мне когда-нибудь — прибью.

Он произнёс это с ледяной, методичной убеждённостью, как констатацию будущего факта. И это прозвучало не как угроза, а как... ритуал. Как их общая, извращённая клятва.

Диана не моргнула. Она сделала шаг вперёд, сократив дистанцию до нуля.

— Ты идиот? Это моя реплика. Только я не убью, а кастрирую. Я выброшу твои яйца этому кактусу на удобрение. И буду поливать его, глядя тебе в глаза.

— Справедливо, — кивнул он, и в его взгляде вспыхнуло что-то тёмное и одобрительное. — Тогда договорились?

Но она уже не отвечала. Она схватила его за лицо, вцепившись пальцами так, что должно было быть больно, и поцеловала. Не как любовница. Как сообщник, скрепляющий договор кровью, а не чернилами.

Когда они разъединились, он обхватил её за талию, а она уперлась лбом в его мокрую куртку.

— Ёбаный стыд, — прошептала она в ткань. — Что мы делаем.

— Живём, — ответил он. — Криво, плохо, без инструкции. Но зато вдвоём.