Чтение онлайн

Он закончил перевязку, поднял на неё взгляд. Не стал спрашивать, не утешал. Просто обнял. Притянул к себе, вставая с колен, и прижал её здоровую руку к своей груди, а свою ладонь положил ей на затылок.

— Тихо, — прошептал он ей в волосы. — Всё. Тихо, маленькая. Хорошая моя.

И она, к своему ужасу, не заставила его заткнуться. Она вжалась в его плечо, в знакомый запах одеколона, и позволила себе плакать. Не от боли в руке. От всего. От усталости, от пустоты, от того, что кто-то наконец назвал её «хорошей» и «своей», даже зная всю её подноготную.

Они простояли так, пока её дыхание не выровнялось. Потом он оплатил счёт, накинул на неё свою куртку поверх её тонкой, и повёл домой.

На пороге она, не отпуская его руку, сказала в пол:

— Останься.

Он посмотрел на её бледное лицо с черными разводами потекшей туши, на перевязанную руку, на глаза, в которых ещё стояли слёзы.

— Я вонючий и пьяный, — сказал он, но это уже была не отговорка, а последняя формальность.

— Да вроде не воняешь. А пьяный — так и я тоже. Останься.

Он вошёл, закрыл дверь. Они не говорили о любви. Не было страстных поцелуев. Просто скинули обувь, и он, как тогда в кабинете, обнял её, лёг рядом на кровать и прижал к себе, как будто защищая от всего мира, а может, ища защиты сам. Её рука с белой повязкой легла на его грудь.

И засыпая Диана подумала, что это, наверное, и есть самое страшное. Не ненависть. А это тихое, обречённое спокойствие между двумя сломанными людьми, которые нашли друг в друге не спасение, а просто место, где можно перевести дух, пока мир снаружи продолжает рушиться. И этого, почему-то, было достаточно.

Отца она узнала не сразу. Сначала увидела спину: поношенное пальто дешёвого кроя, редкие грязно-седые волосы над воротником. Он стоял у подъезда её дома, курил, нервно оглядывался.

Диана остановилась в десяти метрах, сжимая ключи в кармане так, что они впились в ладонь. Холодный укол адреналина пронзил желудок. Она хотела развернуться и уйти, но ноги будто вросли в асфальт.

Он обернулся. Время сжалось, выстрелив ей в лицо обрывками детства. Те же глубокие носогубные складки, опущенные уголки рта, которые она когда-то боялась. Только теперь лицо было обвисшим, землистым, с мутными глазами. Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни раскаяния, ни радости узнавания. Был расчётливый, животный интерес. Как у нищего, высматривающего, у кого можно попросить.

— Диана? — голос оказался хриплым, сиплым, как будто его долго не использовали. — Дочка?

Она не ответила. Подошла ближе, до границы, где запах его становился настойчивым. Пахло дешёвым табаком, перегаром и немытой одеждой. Пахло детством, которое закончилось в тринадцать.

— Чего приперся? — её собственный голос прозвучал плоским, металлическим.

— Узнал, что ты тут. Через знакомых... — он замялся, видимо, сочиняя на ходу. — Решил навестить. Ты... выросла.

— Удивительно. Обычно дети не растут? — она прошла мимо него к подъезду, не приглашая внутрь. Он, однако, юркнул за ней, придерживая дверь.

В лифте молчали. Он косился на неё, она смотрела на цифры, горящие над дверью. В её голове стоял гул. Всё, что она строила последние недели — хрупкое равновесие, запрет на мысли о нём, попытки жить — треснуло по швам от одного его вида.

В квартире он обвёл взглядом комнату, и она увидела, как в его глазах мелькнуло что-то вроде разочарования. Не шикарно. Значит, не разжиться.

— Присаживайся, — бросила она, сама оставаясь стоять у окна. — Говори быстро. Чего нужно?

Он сел на краешек стула, потер ладони о колени.

— Что ты, дочка, сразу... Я просто повидаться. Стар стал. Заболел.

— Конкретнее.

— Печень... — он махнул рукой, делая вид, что не хочет обременять. — Врачи говорят, лечение дорогое. А пенсия... Ты же фотограф теперь, я слышал. Подрабатываешь.

«Слышал». Значит, следил. Искал подход.

— У меня нет денег, — сказала она автоматически.

— Ну что ты, я же не про много... — начал он было, но она перебила.

— Ни копейки. Ты понял? Ты сдал меня, как вещь в камеру хранения. Срок хранения вышел. Претензии не принимаются.

Он помолчал, и вдруг его лицо исказилось знакомой, детской обидой. Той самой, с которой он уходил хлопать дверью, когда мать просила помочь.

— Жёсткая ты стала. В мать. Та тоже злая была в конце.

— В конце её жрал рак, — холодно парировала Диана. — А ты предал её ещё до этого. Меня заодно. Так что не гони на мою мать. Уходи.

Он не ушёл. Стал говорить, жаловаться. На жизнь, на здоровье, на то, как несправедливо всё сложилось. И с каждым его словом ярость в ней не росла. Она таяла, сменяясь другим, более страшным чувством — омерзением. Он был не чудовищем. Он был жалким, мелким, слабым человеком. И от этой слабости исходила такая вонь душевной нищеты, что её тошнило.

Когда он наконец ушёл, пообещав «зайти ещё», Диана не пила. Она позвонила Александру. Без приветствия.

— Он нашёлся. Отец.

С той стороны пауза.

— Где ты?

— Дома.

— Я еду.

Он приехал через двадцать минут. Выслушал её скупой, рубленый пересказ. Она ждала, что он обнимет, скажет что-то утешительное. Вместо этого он, помолчав, произнёс:

— Ты должна его сфотографировать.

— Что? — она не поняла.

— Сделай проект. Серию портретов. Не отца. Источника твоей травмы. Изучи его. Как ты изучала плесень в холодильнике.

— Ты совсем ебнулся? Я его видеть не могу!

— Именно поэтому — должна. Пока ты видишь в нём демона из прошлого, он владеет тобой. Сведи его к набору физиологических процессов. К морщинам, пятнам на коже, дрожанию рук. Разбери на детали. И, может быть, тогда он перестанет быть мифом и станет просто старым, больным мудаком.

Это было жестоко. Бесчеловечно. И в этом была та самая хирургическая точность, которая в нём и притягивала, и пугала. Он предлагал не прощение. Он предлагал вскрытие.

Она согласилась. Не из храбрости. Из отчаяния и странной, извращённой благодарности за то, что он даёт ей не утешение, а оружие.

Она позвонила отцу. Сказала: «Приходи. Я сделаю тебе несколько фото. Заплачу». В её голосе не было тепла. Было предложение сделки. Он, услышав про деньги, согласился.

Он приходил три раза. Она заставляла его сидеть у окна в её же квартире, в том самом кресле, где она сама сидела с биноклем. Она работала молча, с холодным, сосредоточенным лицом. Щелчок затвора звучал как выстрел.