Чтение онлайн

И через объектив она видела. Видела не отца, а объект. Жёлтые белки глаз с лопнувшими капиллярами. Трещины на потрескавшихся губах. Пигментные пятна на лысеющей голове. Дрожь в пальцах, когда он закуривал. Его попытки «взять позу» — жалкие, неумелые. Он был пустым. За всей грязью и болезнями не было ни силы, ни харизмы, ни даже настоящей хитрости. Была просто деградация.

На третью сессию он, пытаясь быть «ближе», начал рассказывать похабный анекдот. И в момент, когда он хихикал, показывая кривые зубы, Диану осенило. Её поразила не ненависть. Её поразило сходство. Манера отводить глаза, когда становится неловко. Резкий, почти агрессивный смех в неуместной ситуации. Даже то, как он сутулился, будто прячась от мира. Это были её жесты. Её защитные механизмы. Тот же побег. Только он сбежал в алкоголь и жалость к себе, а она — в ненависть и саморазрушение.

Диана опустила камеру.

— Всё. Иди.

— А деньги? — тут же оживился он.

Она сунула ему в руку несколько купюр, которые он пересчитал с жадной быстротой. Уходя, он даже не посмотрел на неё.

Дверь закрылась. Диана осталась одна с фотоаппаратом, полным портретов своего страха. И страх этот оказался маленьким, ничтожным и до ужаса знакомым.

Когда пришёл Александр, она не плакала. Сидела на полу, прислонившись к дивану, и смотрела в одну точку.

— Ну? — спросил он, садясь рядом.

— Он... никто, — выдохнула она. — И я... я такая же.

— Какая же?

— Слабая. Трусливая. Готовая сбежать и всё сломать, лишь бы не чувствовать. — Она повернула к нему лицо, и в её глазах стояла болезненная пустота. — Я ненавидела его за то, что он бросил меня. А что я сделала? Я бросила саму себя.

Александр не стал спорить. Не стал утешать. Он кивнул.

— Теперь ты это видишь.

— И что мне с этим делать? — её голос сорвался на шёпот. — Как с этим жить? Раньше у меня был враг. Отец-предатель. Теперь врага нет. Есть просто... дыра. И я сама в ней.

Он взял её руку, разжал пальцы, вжимавшиеся в ладонь.

— Не знаю, — сказал он честно. — Я знаю, как разобрать. Не знаю, как собрать. Это тебе решать. Будешь собирать — помогу. Не будешь... — он не договорил.

Она поняла. Он больше не будет её «чинить». Он будет просто рядом. Если она захочет. А захочет ли она? Хватит ли у неё сил не просто ненавидеть или нуждаться, а строить? Даже если строительным материалом будет эта дыра и эти жалкие обломки самой себя?

Она не ответила. Прижалась лбом к его плечу. Они сидели так в тишине, пока за окном не стемнело. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и нерешённый. Но впервые за много лет у Дианы не было готового, яростного ответа. Был только вопрос. И рядом — человек, который не обещал на него ответить.

Александр ушёл на рассвете. Он дал задание. Последнее, и самое важное.

«Разберись с этим, — сказал он, стоя уже в дверях. — С этой дырой внутри. Ты можешь злиться, плакать, снимать десять кадров в день или разбить всю посуду. Но делай это одна. Не со мной. Потому что если я сейчас останусь, я стану костылём. А ты должна понять, можешь ли ты стоять на своих ногах. Даже если они слабые».

Он не поцеловал её на прощание. Кивнул, как врачи кивают пациенту после тяжёлой операции: «Дальше — ваша работа».

Дверь закрылась. Диана осталась одна в тишине, и ждала, что нахлынет боль, страх, ярость. Но пришла пустота. Та самая, про которую он говорил. Не эмоция, а состояние. Как будто из неё вынули все внутренности и набили ватой. Она села на пол и просидела так, пока за окном не рассвело окончательно.

Она не пила. Не курила. Не плакала. Просто наблюдала за пустотой внутри, как когда-то наблюдала за его окном. Это было страшнее любой истерики.

Через два дня она начала действовать. Методично, безэмоционально. Собрала все его вещи, которые тот оставил: зубную щётку, свитер, книгу по психологии. Сложила в коробку. Потом собрала все снимки отца, распечатанные, жестокие в своей детализации. Сложила. Потом — флешку с видео своих слёз, карту памяти с его кадрами её квартиры. Всё в коробку, и ему под дверь. Под дверь номер 714.

Потом она занялась съемной квартирой. В чемодан сложила только необходимое, и фото отца, где она сидит на его плечах. Остальное же: журналы, статуэтки, безделушки, драные вещи — всё по пакетам и на мусорку. Ходок пришлось сделать много.

Она не думала о будущем. Просто выполняла техзадание: демонтаж личности «Дианы», которая оказалась нежизнеспособной.

А еще она не смогла выбросить «мыльницу», ту самую, пластиковую, которую он ей дал в самом начале. Она лежала на полке. Диана взяла её в руки, включила. На экране горело предупреждение о низком заряде батареи. Она подошла к окну, подняла камеру, чтобы снять в последний раз «Сигму», его окно. Но в видоискателе она увидела не башню из стекла, а своё отражение. Бледное, с огромными глазами, в которых не было ни надежды, ни отчаяния. Просто пустота.

Она опустила камеру. Не стала делать снимок.

Мысль созревала медленно, как гнойник. Она ему только вредит. Он — психолог, который развалился из-за неё. Он потерял семью, и сейчас с трудом собирает свою карьеру. Он говорит, что не костыль, но она знает главное — она якорь. Тот самый, который тянет его на дно. Он слишком правильный, чтобы бросить её самому. Значит, надо дать ему возможность уйти. Освободить его.

Побег был не импульсом, он был обдуманным и логичным выводом. Она выполнила последнее задание Александра, разобралась.

Купила билет на автобус в первый попавшийся город, за 400 км отсюда. Взяла только небольшой чемодан на колесиках. В нём ноутбук, фотоаппарат «Кэнон», паспорт, минимум одежды, все наличные. Оделась во всё тёмное, как в первый день их встречи, когда пришла шантажировать.

Вечером, перед самым выходом, она обвела взглядом опустевшую квартиру. Ах, сколько литров коньяка и рома здесь было выпито... Сколько пачек «Вог» уничтожено.

Она отнесла хозяйке квартиры ключи. Александру ничего не написала о своем решении. Более того, выбросила старую симку и купила новую на автостанции.

Автобус тронулся в ночь. Диана смотрела в тёмное окно, в котором отражалось её лицо, подсвеченное тусклым салонным светом. Ожидаемой боли не было. Было странное онемение, как у тяжело больного после укола морфия. Она сбежала. Не от него. От самой себя, которую он заставил увидеть. И от ответственности быть чьим-то спасением или чьей-то гибелью.

Она знала, что он будет искать. Первый день, может, второй. Потом поймёт. И, возможно, вздохнёт с облегчением. А может, и нет. Но это уже будет не её проблема. Она освободила его от себя. Это был самый жёсткий и самый честный поступок в её жизни. Не шантаж, не истерика, не манипуляция. Чистое, аскетичное исчезновение.

Автобус нырнул в туннель, и её отражение в стекле пропало, растворившись в полной темноте. Диана закрыла глаза. Внутри не было ни света, ни тьмы. Была тишина. И в этой тишине, наконец, не было ни его голоса, ни голоса отца, ни даже её собственного воющего внутреннего диалога. Было просто ничего. И это ничего, как ни парадоксально, было первым за много лет ощущением, которое принадлежало только ей. Страшному, пустому, сломанному «я», которое теперь было свободно даже от потребности быть сломанным.